Когда один японский генерал не разрешил ему [Хоффману] наблюдать за ходом сражения с близлежащей сопки, этикет был забыт под напором того естественного немецкого качества, которое часто не дает возможности представителям этой нации произвести приятное впечатление на других.
«Ты, желтомордый дикарь, не смеешь не пускать меня на ту сопку!» — заорал Хоффман в присутствии других зарубежных военных представителей и одного, как минимум, военного корреспондента.
Принадлежа к расе, не уступающей немцам в чувстве собственного превосходства, японец заорал в ответ: «Мы, японцы, платим за эту информацию своей кровью и не желаем делиться ею с кем бы то ни было!»

Хоффману недавно перевалило за сорок. Он был высокого роста, крепкого телосложения, с круглой головой и такой короткой прусской стрижкой, что выглядел почти лысым. У него было добродушное лицо, но он производил впечатление человека решительного, носил очки в черной оправе и выщипывал брови так, что они приобрели форму идущей резко вверх кривой. Он так же тщательно ухаживал и за своими маленькими тонкими руками и гордился ими, как и безупречной складкой брюк. Несмотря на склонность к праздности, он отличался находчивостью. Будучи плохим наездником и фехтовальщиком, а также имея пристрастие к еде и вину, Хоффман, тем не менее, быстро соображал и здраво мыслил. Он был любезен, хитер, удачлив и презирал всех. В интервалах между выполнением своих военных обязанностей он пил вино и поедал сосиски в офицерском клубе с вечера до семи утра, а затем выводил свою роту на парад, после чего снова брался за сосиски и выпивал два литра мозельского вина еще до завтрака.

Он [Жоффр] был старшим среди одиннадцати детей мелкого буржуа, фабриканта винных бочек из французских Пиренеев. Его военная карьера отличалась незаметными достижениями и исполнительностью на всех постах, которые он занимал: командир роты на Тайване и в Индокитае, майор в Судане и Тимбукту, штабной офицер в железнодорожном отделе Военного министерства, лектор в Артиллерийском училище, ответственный за фортификационные сооружения при Галлиени на Мадагаскаре с 1900 до 1905 года, дивизионный генерал в 1905 году, корпусной в 1908-м и, наконец, начальник службы тыла и член Военного совета с 1910 года.

Для того чтобы настроить соответствующим образом германских солдат, все немецкие газеты с самых первых дней, как вспоминает капитан Блоэм, были полны сообщениями об «ужасных жестокостях... о вооруженных священниках, возглавлявших банды гражданских лиц. совершавших лютые зверства... о предательских засадах, в которые попадали патрули, о часовых, найденных с выколотыми глазами и отрезанными языками». Подобные «ужасные слухи» уже 11 августа достигли принцессы Блюхер и были записаны в ее дневник. Германский офицер, у которого она хотела проверить их, сообщил, что в аахенском госпитале как раз находятся тридцать офицеров, глаза которым выкололи бельгийские женщины и дети.

Ошибку «Плана-17» исправить уже никогда не удалось. Провал этого плана, как и замысла Шлиффена, оказался роковым и привел к тупику на Западном фронте. Каждый день уносил по 5000, а иногда и по 50 000 человеческих жизней, поглощал материальные запасы, технику, деньги. В его жерновах перемалывались обученные профессионалы, погибал интеллект.

Западный фронт буквально пожирал военные ресурсы союзников, это и предрешило исход военных операций на дальних рубежах, как, например, в Дарданеллах, что в ином случае могло бы привести к скорейшему окончанию войны. После неудач первого месяца воюющие стороны очутились в тупике, определившем будущий ход войны и, как результат, и условия мира — а значит, и суть послевоенного периода, и характер второго раунда, Второй мировой войны.

Люди не в состоянии вести такую колоссальную и мучительную войну без веры и без надежды — без веры в ее окончание, в то, что сама чудовищность войны не допустит ее повторения, без надежды на лучшее будущее, на то, что будут заложены основы нового мира. Как мираж Парижа поддерживал силы солдат Клука на марше, так и видение этого лучшего мира озаряло голые, изрытые воронками от снарядов и когда-то зеленые поля и безобразные обрубки тополей, украшенных еще недавно густой и красивой кроной.

Наступления, похожие на бойню, когда тысячи и сотни тысяч людей гибли, чтобы завладеть десятком метров неприятельской территории, сменив одну траншею с болотной грязью на другую, оскорбляли здравый смысл и достоинство человека. Каждую осень говорили, что этот ужас кончится к зиме, но наступала весна, а войне по-прежнему не было видно конца; армии и народы сражались лишь с одной надеждой — человечество извлечет из всего этого хороший урок.

Война наконец кончилась, последствия ее были многообразны и бесчисленны, но над всем преобладало одно: разочарование. «Наше поколение просто отказалось от великих слов», — подводил итог Д. Г. Лоуренс, говоря о современниках.

Вы вернётесь домой ещё до того, как с деревьев опадут листья», - заявил кайзер в первую неделю августа в речи, обращённой отбывающим на фронт солдатам. Один из современников, близкий к германским придворным кругам, сделал в своём дневнике 9 августа запись о том, что зашедший днём граф Опперсдорф сказал, что эти события не продлятся больше десяти недель, а граф Хохберг полагал, что не более восьми, после чего «мы с вами вновь увидимся в Лондоне».
Некий германский офицер, отправлявшийся на Западный фронт, рассчитывал позавтракать в кафе «Де ля Пэ» в Париже в день Седана (2 сентября). Русские офицеры думали прибыть в Берлин примерно в это же время, полагая, что война продлится самое большее шесть недель. Один офицер императорской гвардии спрашивал совета у личного врача царя, не стоит ли ему сразу взять с собой парадную форму для въезда в Берлин или лучше чтобы её выслали на фронт потом, с первым курьером. Английского офицера, служившего военным атташе в Брюсселе и потому считавшегося хорошо информированным, после прибытия в полк попросили высказаться по поводу продолжительности войны. Он ответил, что это ему неизвестно, однако «имеются финансовые причины, из-за которых великие державы долго не выдержат». Он слышал это от премьер-министра, «сказавшего, что так думает лорд Холдейн

Что бы ни говорил Бергсон, не чудо, а взаимосвязанные события первого месяца войны — со всеми присущими им предположениями, ошибками, обязательствами — решили исход боёв на Марне. Что бы ни говорил фон Клук, просчёты германского командования и стойкость французского солдата в равной степени привели к поражению. Если бы немцы не перебросили два корпуса на русский фронт, один из них защитил бы правый фланг Бюлова и прикрыл брешь между ним и Клуком; другой корпус поддержал бы Хаузена, и тогда Фоша, возможно, удалось бы разбить. Россия, верная союзническому долгу, начала наступление без соответствующей подготовки и оттянула на себя эти части. Глава французской разведки полковник Дюпон, высоко оценивая действия русских, говорил: «Воздадим должное нашим союзникам — наша победа достигнута за счёт их поражения».
С. 691

Фланговый удар Монури и манёвр Клука для его отражения привели к образованию бреши между германскими 1?й и 2?й армиями. Исход битвы зависел оттого, удастся ли немцам сокрушить два крыла — Монури и Фоша — до того, как Франше д’Эспере и англичане, воспользовавшись этой брешью, предпримут наступление на центр германских армий. Монури, которого Клук почти разбил, получил в качестве подкрепления IV корпус, в эшелонах прибывший в Париж. По приказу Галлиени прямо с вокзала 6000 солдат этого корпуса были перевезены на фронт на парижских такси, и благодаря их помощи Монури смог удержать свои позиции.
С. 489