Настя

— Ненависть разрушительна для души. <...> Ненавидящий страдает сильнее ненавидимых.

- Подставляя другую щеку, мы ничего не изменяем в мире.

- Боль закаляет и просветляет. Обостряет чувства. Прочищает мозги.

• Чужая или своя?
• В моем случае - чужая.

- Философия жизни есть у каждого человека. Своя, собственная. Даже у идиота есть философия по которой он живет.

- Вот и тихий ангел пролетел, - вздохнул Румянцев.

• Не один. А целая стая, - протянула пустой бокал Арина.
• Не наливай ей больше, - сказал Мамут склоняющемуся с бутылкой Павлушке.
• Ну папочка!
• В твои годы человек должен быть счастлив и без вина.

- Всех подруг уж зажарили, а я все жду. Таню Бокшееву, Адель Нащекину, теперь вот Настеньку. - Потерпи, персик мой. И тебя съедим.

Я еще очень мало знаю о мире, но я очень люблю его.

– А я никого не родила, - Настя наступила кончиком парусиновой туфельки на муравья. - Хосподи, о чем тужить-то, золотце моё! - колыхнулась няня. - Тебе ли красоту на семя пущать? Ты на другое сподоблена.

Лев Николаевич своих дочерей не жарил.

Красный комод пристально глядел замочными скважинами, подушка широко, по-бабьи улыбалась, свечной огарок немо вопил оплавленным ртом...

В октябре то под водочку под рябиновую как захрустит наша Аринушка

Золотисто-коричневая она лежала на овальном блюде, держа себя за ноги с почерневшими ногтями... - А это моя дочь! - встал с бокалом Саблин. - Рекомендую, господа!

Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед!

— А я у рыбы глаза не могу есть, – полусонно произнесла медленно жующая Арина. – Они горькие.
— У Настеньки не горькие, – глотнул вина батюшка. – А очень даже сладкие.
— Она любила подмигивать. Особенно на латыни. Ее за это три раза в кондуит записывали.

— Согласен, – откликнулся отец Андрей. – Есть свою дочь – божественно. Жаль, что у меня нет дочери.
— Не жалей, брат, – отрезал себе кусок бедра Саблин. – У тебя духовных чад предостаточно.
— Я не вправе их жарить, Сережа.

—Что тебе, Аринушка?— тихо спросила Саблина.
—Мне... восхолмие Венеры.
—Браво, Арина!— воскликнул Саблин, и гости зааплодировали.

- А это моя дочь! - встал с бокалом Саблин. - Рекомендую, господа! Все зааплодировали.

А-а-а! Именинница! - нескладный, угловатый, как поломанный шезлонг, Лев Ильич принялся вставать.

«Батюшка воткнул ложечку в глаз жареной головы, решительно повернул: Настин глаз оказался на ложечке. Зрачок был белым, но ореол остался все тем же зеленовато-серым.»