- Да забудь ты о матери... Что хорошего она тебе сделала? Не будь мазохисткой... Ты ей ничего не должна, понимаешь?

• Конечно, должна.
• Конечно, нет. Когда родители плохо себя ведут, дети не обязаны их любить.
• Обязаны.
• Почему?
• Да потому, что они - твои родители...
• Пфф... Родителями стать вовсе не трудно, достаточно просто трахнуться. Это потом все усложняется... Я, например, не буду любить женщину только за то, что она дала кому-то на стоянке и залетела... Ничего не могу с собой поделать...

Впервые за очень долгое время завтрашний день казался ей… возможным. 

Если так пойдет и дальше, вас скоро можно будет вдеть в ушко, как нитку…

Он втихаря наблюдал за Камилой и заметил удивительную вещь: ее веснушки то появлялись, то исчезали...

- В чем дело?

• Ни в чем. Ты так красив.

- Твои крылья? - спросил он, кивая на мешок.

• Что, прости?
• Да так, проехали...

- Знаешь, это очень хороший сыр... И чудный виноград... И прекрасное вино...

• Налить?
• Да нет, спасибо...

Весело напиваться вместе со всеми, в противном случае получается не слишком здорово...

Потому что человек, вещавший со сцены, этот верзила, смешивший их рассказами о своих несчастьях, был Филу, их ангел-хранитель, их СуперНесквик, спустившийся к ним с неба. Тот, кто спас их, обняв худыми ручищами за поникшие плечи...

Они заснули, натянув на скользко-липкие тела простыню, пропитавшуюся ароматом любви и заживления ран.

— Не знаю… Она загадочное создание… Ее прошлое… Ее семья… Ее друзья… Мы совсем ничего не знаем об этой юной особе… Я не владею никакой информацией — за исключением ее блокнотов, — которая позволила бы мне выдвинуть хоть какую-нибудь версию о ее прошлом… Она не получает писем, ей никто не звонит, у нее не бывает гостей… Вообрази, что случится, если она в один прекрасный — о нет, ужасный! — день исчезнет, мы даже не будем знать, куда кидаться и где ее искать…

— Господи, Филу… — По его щекам катились крупные слезы. — Я уже сколько месяцев не могу смотреть на себя в зеркало… Веришь? Нет, ты мне скажи, веришь? — Франка била крупная дрожь.
Филибер протянул ему платок.
— Все хорошо. Все хорошо. Мы станем ее баловать… Ни о чем не волнуйся…
Франк высморкался и кинулся к своим девочкам, пока Филибер подбирал чемодан.

Камилле ужасно хотелось нарисовать Полетту. Ее лицо напоминало растущую на обочинах дороги травку, дикие фиалки, незабудки, лютики… Оно было открытым, нежным, сияющим и тонким, как рисовая бумага.
Тоска и печаль уходили, глаза лучились счастьем.
Камилла находила ее прекрасной.

— Чувствуешь, какая черная здесь ночь? Как прекрасна луна? Как блестят звезды? Слышишь дом? Трубы, полы, стены, шкафы, ходики, огонь в очаге, птицы, звери, ветер… Слышишь все это?
— Да.
— А она — нет. Больше нет… Ее комната выходит на стоянку, где круглые сутки горит свет, слушает металлический скрип тележек, разговоры санитарок и храп соседок… Их телевизоры орут всю ночь. И… И она подыхает…

Камилла нажала кнопку на пульте, закрыла глаза и оказалась в раю…
Она одна в этой гигантской квартире, с бокалом нектара в руке, а вокруг — ангельское пение.
Даже хрусталики люстры позвякивали от счастья.

Жить вместе людям мешает их глупости, а не различия...