Цитаты из книги Сердечная недостаточность

Когда нас волнует что-то своё, мы глухи к чужим заботам и бедам.

Протяжённость минут многолика: она зависит от нашего душевного состояния.

Эгоизм не только любовь к самому себе. Это ещё и равнодушие во всем остальным. Вот в чём его зловредность!

Трудно благодарить от души ежедневно. Всё, наверное, может стать будничным: и заботы, и готовность пожертвовать за тебя жизнью. Несправедливые чувства...

Умение жить чужой радостью - самое редкое искусство.

Эгоизм не только любовь к самому себе. Это еще и равнодушие ко всем остальным.

Эгоизм не только любовь к самому себе. Это еще и равнодушие ко всем остальным. Вот в чем его зло­вредность!

Непонятностью иные заменяют талант. А у Пуш­кина, вспомните: «Пора пришла, она влюбилась...» Два подлежащих и два сказуемых. Всего-навсего!

Прежде она, наверное, была стройной, но удержаться в этом состоянии не смогла.

Когда нас волнует что-то свое, мы глухи к чужим заботам и бедам.

Люди ведь только делают вид, что не осознают своих подлых поступков. Они все осознают: хорошие - вслух, а скверное - молча, про себя.

Заботиться о судьбах музыки, литературы, даже всего человечества в целом гораздо легче, чем о судьбе одной конкретной Нины Игнатьевны.

Как часто мы смотрим на людей сквозь искажающие стекла собственных недостатков. Зрение наше от этого так ухудшается, что даже близких мы не в состоянии разглядеть...

Привычность происходящего убыстряет бег времени. Только новизна и неожиданность фактов создают впечатление протяженности.

Все любят себя... Но это ведь не мешает любить и других.

Нельзя привыкать к добру, надо неустанно ценить его, и тогда оно не иссякнет.

В отчаянные минуты мысли путаются. Но одновременно всплывают факты, словно желающие усугубить, обострить отчаяние. И жестоко все проясняющие…

Когда нас волнует что-то свое, мы глухи к чужим заботам и бедам. Я, по крайней мере, была глуха.

А у Пушкина, вспомните: «Пора пришла, она влюбилась…» Два подлежащих и два сказуемых. Всего-навсего! Но нам становится ясно, что от любви невозможно уйти, как от смены времен года.

Превыше всего простота! – уверял меня Геннадий Семенович. – Не та, которая хуже воровства, а та, к которой приходишь через сложность. Я не знаю ни одного великого творца, произведения которого были бы непонятны.