Se una notte d'inverno un viaggiatore

В наш час писати довгі романи – це нонсенс: час розбився на кусочки, і в нашому житті, в наших думках лишилися тільки уламки часу, що мчать кожен своєю траекторією і зникають, не лишаючи слідів.

Узел галстука чуть сдвинулся, и я машинально поправил его, как будто труп с перекошенным галстуком больше бросается в глаза, чем труп, облаченный подобающим образом.

Что же ты в таком случае читаешь? – А ничего. Я настолько привык не читать, что не читаю даже то, что само попадается на глаза. Не так-то это просто: к чтению нас приучают с детства, и на всю жизнь мы становимся рабами разного печатного хлёбова, которым нас старательно пичкают.

Словом, все, творимое вами, прекрасно, но грамматически от этого ничего не меняется.

Но и желания истинны только тогда, когда возникают независимо от моей осознанной воли. Единственная истина, которую я могу описать, – это истина проживаемого мною мгновения.

Что может быть естественнее полного согласия, достигнутого между Читателем и Читательницей посредством книги?

Чтение, - произносит он, - это вот что: есть нечто, данное в виде письма, твёрдый материальный объект, который нельзя изменить; через него мы сравниваем себя с чем-то иным, чегос нами нет и что составляет мир нематериальный, невидимый, потому что оностаётся уделом догадок и воображения или потому что он был и теперь уже его нет: он миновал, рассеялся, безвозвратно затерялся в крае мёртвых...

...Чтение — процесс неравномерный, отрывочный. Или так: предмет чтения — материя точечная, распыленная. На вольных просторах написанного читательское внимание различает крошечные отрезки: словосочетания, метафоры, сцепки фраз, логические переклички, изумительные языковые перлы, необычайно плотно насыщенные смыслом...

...ее отличал веселый, беззаботный нрав, какой бывает у детей, выросших в семьях, где вечно царит раздор; для них это нечто вроде самозащиты. Макико выработала в себе с годами эти черты, чтобы защищаться от чуждого ей мира под хрупким панцирем мимолетной, незрелой игривости...

...Воспоминания истинны, покуда их не выразишь словами, не ограничишь рамками формы...

...Но и желания истинны только тогда, когда возникают независимо от моей осознанной воли...

...Лишь после того, как я начну, не задумываясь, употреблять глагол «думать» в неопределенно-личной форме, можно надеяться, что через меня выразится нечто менее ограниченное, чем отдельно взятая личность...

...Как дивно бы я писал, если бы меня не было!..

...роман-ловушка, измысленный коварным переводчиком и состоящий из одних зависших в воздухе зачинов...

...Каждый чувствовал, что на карту поставлена его собственная жизнь; тут уже было не до разговоров о солидарности, настало время пускать в ход зубы и когти; и все же складывалась некая общность — негласный уговор, по которому перед лицом опасности люди становились плечом к плечу и понимали друг друга без лишних слов...

...камень предупреждал, что мы созданы из одного вещества, и потому что-то, что делает меня мною, останется, не сгинет после конца света; возможность поддерживать связь сохранится и в безжизненной пустыне, где не будет ни меня, ни напоминания обо мне.

Ты борешься со снами, как борются с бессмысленной, бесформенной жизнью, стараясь найти указатель правильного пути, ведь он обязательно где-то есть.

Ты тихо-мирно сидишь у себя в комнате, открываешь книгу на первой странице, нет, на последней: сначала хочется посмотреть, не очень ли она длинная. К счастью, не очень. Сегодня длинные романы, наверное, лишены смысла. Понятие времени разлетелось в куски.

Вот и на мою книгу села бабочка. И снова хочется писать "с натуры", теперь уже всматриваясь в бабочку. Скажем, описать зверское убийство, но так, чтобы оно "походило" на бабочку, выглядело бы таким же изящным и легким, как бабочка.
Я мог бы описать и бабочку, но помня о сцене зверского убийства. Тогда бабочка превратилась бы в нечто чудовищное.