Лишь несколько вещей: любовь, голод и страх неминуемой смерти – трансформируют небрежно очерченную обыденность в чудо.

Пусть мир остается прежним, больные не исцеляются, крыша не растворяется и не впускает внутрь звезды.

Моя кожа разглаживалась по костям, оседая в ложбинках и изгибах.

Я понимаю, что такое зеркала, и пытаюсь отследить в их глубине точку, в которой мы становимся ничем.

Мне было стыдно за свою цельность по сравнению с разорванным сознанием Бренды, разбросанным таинственным взрывом по четырем углам самого себя.

Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Использовать времена – все равно что писать мелом на воде.

....все мы заточены в собственных клетках, запертых на замок Привычкой.

Кем он был? Почему умер? О чем беседовали черви, когда оценивали его мертвое лицо?

Мне кажется, что с ума нас свело именно то, что у нас отняли солнце, которое когда-то выскребало тень нереальности из нашего мозга.

Несколькими днями позже я опять сидела в парке, думая о картинках и придумывая, как расскажу тысячу и одну сказку, чтобы спасти свой разум и свои мечты от усекновения.

В конце концов, они обнаружат, что не могут влить в меня, как в подготовленную форму, свое представление о моей изменившейся личности, потому что форма-то, вне всякого сомнения, останется прежней.

Теперь, когда моя личность была обречена, как ветхое жилье, начались работы по планированию сноса

Они разговаривали друг с другом, как будто бы были обычными людьми, но для моих ушей их беседа звучала так, как будто заговорили мамонты в музее.

Осознание того, что желание измениться не влечет за собой немедленных перемен, дается всегда тяжело.

Ну конечно же. Как и я, как и все мы, думал и говорил он только о себе.

На их лицах едва заметно проглядывала паника, пока они ждали медсестру, которая должна была их выпустить, потому что мало приятного в том, что ты заперт где-то и у тебя нет ключа, да еще и в психиатрической больнице, где с посетителями порой случаются странные вещи, загадочные вещи, о которых никогда не напишут в газетах.