...не могу я проглотить такую горькую пилюлю, что я всего лишь ни в чем не виновен.

В завершение своей речи, помню, он привёл слова какого-то античного мудреца: "Non scolae sed vitae discimus", то есть "Не для школы учимся, а для жизни". Но раз так, размышлял я, то нас должны были бы с начала и до конца учить Освенциму. Ещё в гимназии нам должны были все объяснить, открыто, честно, доступно.

...не всё сводится к тому, что что-то "приходит": мы сами тоже делаем шаги.

Но тщетно я вслушивался: венгры, как и все другие перед ними, говорили лишь о свободе и не было ни словечка, ни намека о том, где долгожданная баланда.

Еще повезло, что кость не задело, добавил он, а я подумал: ну, со мной бы такого не произошло: в меня пуля, куда ни попади, везде бы на кость наткнулась, тут и говорить нечего.

Различие - это и я понимал - следует искать, само собой, в мотивах, в различии намерений; однако в какой-то определённой точке, повторяю, такие оттенки могут размываться, и результат, как я убеждался, с какой стороны ни смотри, будет один и тот же.

...если есть судьба, то невозможна свобода; <...> если же есть свобода, то нет судьбы; <...> то есть тогда мы сами - своя судьба...

Я, правда, все же спросил у него однажды, что за удовольствие он находит в поглощении такого количества табачного дыма. Он ответил коротко: "Дешевле, чем жратва".

И я, заметив его злобный взгляд и быстрое движение, каким он сбросил с весов порцию хлеба, в тот момент как-то вдруг понял, что его нелюбовь к евреям справедлива и объяснима: ведь относись он к ним как к обычным людям, его, наверно, грызла бы совесть, что он их обвешивает. А тут он поступает в согласии со своими убеждениями, действия его управляются какой-никакой, а идеей.

Нет в мире такого, чего бы мы не пережили как нечто совершенно естественное; и на пути моем, я знаю, меня подстерегает, словно какая-то неизбежная западня, счастье. Ведь даже там, у подножия труб крематориев, было, в перерывах между муками, что-то похожее на счастье.