House Rules

С тех пор как Джейкобу был поставлен диагноз, в жизни моего ребенка многое из «А как же иначе!» превратилось в «Жаль, что не…». Не может поступить в колледж. Удержаться на работе. Встретить девушку, которая бы его полюбила.

И те считаные разы, когда он попытался сказать неправду, случались, когда ему велели делать то, чего он делать не хотел (например, принять лекарство или почистить зубы). Или когда он пробует избежать конфликта. В таких случаях Джейкоб говорит то, что, по его мнению, я хочу слышать.

Я не хожу в кафетерий, потому что: а) мне не с кем там сидеть, б) все эти разговоры, перекрикивание друг друга — словно ножом мне по коже.

Эмма Хант уже плачет, а я лучше знаю, что делать с жирным поросенком в Нью-Йоркской подземке, чем как вести себя с плачущей женщиной.

Неужели можно вычеркнуть что-то из памяти, переписать историю?

...когда общаешься с человеком в сети, не нужно читать выражение его лица или следить за интонациями. Имеешь то, что видишь.

Плакать должны дети, а мамы их успокаивать - не наоборот. Именно поэтому матери горы сворачивают, чтобы дети не видели их слез.

Я считаю, что риторический вопрос имеет ответ, но слышать его никому не хочется.

Если бы он не был аутистом, я не могла бы любить его больше, чем люблю сейчас. Даже если его осудят, я буду любить его не меньше.

Отец кажется мне таким знакомым, но это безумие, учитывая, что мы с ним беседуем дважды в год — на Рождество и мой день рождения. И все же, может быть, такое ощущение вызывают родные люди? Может быть, с ними есть шанс начать ровно с того места, на котором вы закончили общение, даже если с тех пор прошло пятнадцать лет?