Бетон

Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я всего лишь покину страну, чья абсолютная бессмысленность каждый день вгоняет меня в глубочайшую депрессию. Страну, от тупости которой я изо дня в день рискую задохнуться и от глупости которой я рано или поздно погибну и без своих болезней. От политических и культурных отношений в этой стране, которые в последнее время стали настолько хаотичными, что нас выворачивает наизнанку каждое утро, едва мы проснемся, прежде чем встанем с кровати. Страну, от чьей невзыскательности к духу такой человек, как я, уже давно не впадает в отчаяние, его только рвет, если честно.

Я уезжаю из страны, говорил я себе, сидя в железном кресле, где всё, что доставляло удовольствие так называемым людям духа, а если не доставляло удовольствие, то, по крайней мере, хотя бы давало возможность продолжать существование, изгнано, искоренено‚ уничтожено, в которой возобладал, кажется, примитивнейший инстинкт самосохранения и в которой малейшие притязания так называемых людей духа душатся в зародыше. Из страны, где коррумпированное государство и такая же коррумпированная церковь сообща затягивают ту бесконечную удавку, которой они веками с последней безжалостностью и одновременно самоочевидностью обматывали шею этого слепого и запертого правителями в его собственной глупости, да, в сущности, и действительно глупого народа. Где истину попирают ногами, а ложь освящена всеми официальными органами как единственное средство для любых целей. Я уезжаю из страны, сказал я себе, сидя в железном кресле, где правду не понимают или просто не принимают, а ложь – единственная валюта во всех сделках.

Я уезжаю из страны, в которой церковь лицемерит, пришедший к власти социализм эксплуатирует человека, а искусство подпевает и тем и другим. Я уезжаю из страны, в которой народ, воспитанный в невежестве, позволяет церкви затыкать ему уши, а государству – затыкать ему рот и где всё, что для меня свято, веками гнило в выгребных ямах местных властелинов. Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я всего лишь уеду из страны, где мне, в принципе, больше нечего искать и в которой я так и не нашел своего счастья. Если я уеду, я уеду из страны, в которой города смердят, а жители очерствели. Я уеду из страны, язык которой стал вульгарным, а психическое состояние тех, кто говорит на этом вульгарном языке, – невменяемое.

Я уезжаю из страны, сказал я себе, сидя в железном кресле, в которой так называемые дикие животные – единственный образец для подражания. Я уеду из страны, где и средь бела дня царит темная ночь и где у власти, в сущности, лишь крикливые неучи. Если я уеду, сказал я себе, сидя в железном кресле, я уеду всего лишь из сортира Европы, находящегося в омерзительном, плачевном, дико запущенном состоянии. Уехать, сказал я себе, сидя в железном кресле, – значит оставить страну, которая годами притесняла меня самым гнусным образом и при каждом удобном случае, неважно где и когда, лишь подло и злобно гадила мне на голову.

Ты имеешь дело только с мертвыми, а я – с живыми, вот в чем разница. В моем окружении живые люди, в твоем – только мертвецы. Потому что ты боишься живых, сказала она, потому что ты не желаешь приложить ни малейшего усилия, усилия, которое необходимо приложить, если хотят иметь дело с живыми. Ты сидишь здесь, в своем доме, в сущем склепе, и общаешься только с мертвецами, с матерью и отцом, с нашей несчастной сестрой и с так называемыми великими умами! Это страшно! На самом деле, она права, теперь я думаю, она говорила правду. Со временем я совершенно заблудился в этом склепе, которым стал мой дом. Я встаю рано утром в склепе, целый день бегаю туда-сюда по склепу и поздно ночью укладываюсь спать в склепе. Твой дом! – выкрикнула сестра мне в лицо, – твой склеп! Она права, сказал я себе сейчас, всё, что она говорила, правда, я не общаюсь ни с одной живой душой, даже с соседями порвал все связи; я вообще не выхожу из дома, разве что за продуктами. И почти не получаю писем, так как сам больше никому не пишу. Когда я выбираюсь поесть в ресторан гостиницы, я выбегаю оттуда, едва вошел, едва доел еду, от которой меня тошнит. Выходит, я почти ни с кем больше не разговариваю, и время от времени у меня возникает ощущение, что я уже не умею говорить, что я разучился говорить, неуверенно я делаю речевые упражнения, чтобы определить, могу ли я еще издать хоть звук, так как даже с фрау Кинесбергер бóльшую часть времени я не произношу ни слова.

Мы публикуем что-то только для удовлетворения своей жажды славы, ни по какой другой причине, если только не по еще более гнусной — заработка ради. [...]

Любая публикация — это глупость и проявление скверной черты характера. Обнародовать мысль — самое гнусное из всех преступлений, и я несколько раз не погнушался совершить это самое гнусное из всех преступлений. Это было сделано даже не из неловкого желания поделиться идеями, так как я никогда не рвался с кем-либо делиться идеями, вообще не имел к этому склонности, это была чистая жажда славы, ничего больше. [...]

Если меня тошнит от всех этих тысяч, сотен тысяч чужих публикаций, то меня просто выворачивает от собственных. Но мы не в силах избегнуть тщеславия, жажды славы, мы движемся к ним, будто они неотвратимы, с высоко поднятой головой, хотя знаем, что ведём себя непростительно и извращенно.

Твоя ошибка в том, говорила сестра, что ты совершенно обособился в этом доме, ты перестал ходить к друзьям, когда у нас так много друзей. Она говорила правду. Но что такое друзья! Мы знаем нескольких, быть может, даже многих людей еще с детства, кто-то еще не умер или не уехал навсегда, мы каждый год ходили к ним, они ходили к нам, но это же не означает, что они нам друзья. Сестра довольно поспешно называет кого-то другом, даже тех‚ кого она едва знает, если это вписывается в ее расчет. Если хорошенько подумать, у меня вообще нет друзей, у меня не было друга с тех пор, как я вырос. Дружба, что за прокаженное слово! Люди каждый день надоедают с ним, из-за этого оно совершенно обесценилось, не меньше, чем затертое слово любовь. Твоя самая большая ошибка – что ты больше не гуляешь, раньше ты выходил из дому и гулял часами по лесам, полям, шел к озеру и, по крайней мере, тебя радовали твои собственные владения. Теперь ты больше не выходишь из дому, это наиболее пагубно для тебя, говорила она – она, всем известная лентяйка, и за те три недели, что она провела здесь, она ни разу не выбралась на прогулку. Но, думаю я, у нее-то, конечно, нет той болезни, что у меня. Это я должен пойти на прогулку. Но ничто мне так не надоедает. Ничто меня так не утомляет, не действует мучительнее всего на сердце и легкие, как прогулка. Я не любитель природы, никогда им не был, никогда не мог заставить себя присоединиться к так называемым любителям природы.

Я мог бы, если захотел, назвать себя обеспеченным, в отличие от сестры, которая по-настоящему богата, ведь богатство, открытое взору, намного меньше ее реального богатства, но куда более существенно я отличаюсь от нее, например, в одном уже упомянутом во просе: она жертвует миллионы церкви и прочим сомнительным организациям, чтобы попасть в рай и развлечься, я же вообще ничего не жертвую и не допускаю даже мысли о том, чтобы пожертвовать на что-то в мире, который задыхается в миллиардах и лицемерит о благотворительности при малейшей возможности. Да у меня и нет желания неделями напролет развлекаться каким-нибудь пожертвованием на благотворительность, нет у меня и дара наслаждаться сообщениями в газетах о моей щедрости и милосердии, поскольку я не верю ни в щедрость, ни в милосердие. Так называемый добродетельный мир насквозь лицемерен, и тот, кто провозглашает обратное или даже отстаивает это, – или изощренный преступник, или непроходимый идиот. Сегодня в девяноста случаях из ста мы имеем дело с такими изощренными преступниками, а в оставшихся десяти – с непроходимыми идиотами. Ни тем ни другим не поможешь. Церковь, подходящий пример, обдирает и тех и других, любая церковь, но католическую я знаю слишком хорошо, чтобы дать ей малейшее преимущество, она самая изощренная из всех и обдирает кого только можно, а бóльшую часть своих денег получает от бедных и нищих. Но этим бедным и нищим не поможешь, ложь о том, что помочь можно, самая распространенная, и звучит она чаще всего из уст политиков. Бедность неискоренима, и тот, кто думает ее искоренить, замышляет не что иное, как искоренение самого человечества, а значит, по сути, самой природы.

Чем больше пожертвований и чем выше суммы, которые раздает моя многоопытная сестра, тем громче и инфернальнее ее смех, любой, кто услышал бы ее благотворительный смех, узнал бы, вокруг чего вращается мир. Я так часто слышал этот смех, что больше не хочу его слышать. Люди то и дело говорят о том, что их долг найти путь к другому человеку, к ближнему, как они постоянно говорят со всей гнусностью фальшивых чувств, тогда как речь идет лишь о том, чтобы найти путь к самим себе, пусть каждый сначала найдет путь к самому себе, и поскольку до сих пор мало кто нашел путь к самому себе, так же невообразимо, чтобы кто-либо из этих миллиардов несчастных когда-либо нашел путь к другому, или к ближнему, как говорят они, погрязшие в самообмане. Мир настолько богат, что он и вправду может позволить себе всё, только этому совершенно осознанно препятствуют политики, правящие этим миром. Они взывают о помощи и при этом ежедневно выбрасывают на ветер миллиарды только на оружие, и им не стыдно. Нет, я решительно отказываюсь подать этому миру даже грош, ибо я далек от лукавой одержимости благодарностью, которой так жаждет моя сестра. Люди, твердящие, что готовы на любую жертву, и без передышки жертвующие всем, наконец, и своей жизнью, святые, что толпятся со своим самопожертвованием и жертвенностью, как свиньи у корыта, во всех странах и на всех континентах, могут носить любые, мыслимые и немыслимые, имена, Альберт Швейцер или мать Тереза, мне в высшей степени противны. Эти люди не помышляют ни о чем, кроме как быть осыпанными почестями и медалями за счет тех, о ком они якобы так хорошо заботились, и тех, что взывали к ним с простертыми, ищущими помощи руками. Этих опасных людей, как никто другой своекорыстных и самодовольных и, по сути, в глубине души жадных до власти, чье количество исчисляется миллионами, от святого Франциска Ассизского до матери Терезы, людей, что изо дня в день толкутся в бесчисленных религиозных и политических обществах по всему миру, только чтобы удовлетворить собственную жажду славы, я глубоко презираю.

Так называемые простые люди, лесорубы например, пользовались моим доверием, а я – их. Я проводил у лесорубов по полночи. Десятилетиями я симпатизировал только им! Больше я у них не бываю. И, по правде говоря, будучи, в сущности, испорченными для всего простого, мы просто навязываемся этим людям, просто отнимаем у них время, общаясь с ними, мы не приносим им никакой пользы, только вредим. Сейчас я бы просто отговорил их от веры во всё, что им дорого, от социалистической партии, к примеру, или от католической церкви, и то и другое сегодня, как и всегда, впрочем, – циничные объединения по эксплуатации людей. Но утверждать, что эксплуатируют только слабых духом, в корне неверно, эксплуатируют всех, с другой стороны, это опять-таки успокаивает, это компенсация, вероятно, только так всё и может существовать.

Я пробовал читать Паскаля, Гёте, Альбана Берга, всё напрасно. Если бы у меня был друг! – в который раз сказал я себе, но друга у меня нет, и я знаю, почему у меня нет друга. Подруга! – воскликнул я так громко, что в передней раздалось эхо. Но подруги у меня нет, совершенно осознанно нет подруги, потому что тогда пришлось бы отказаться от интеллектуальных амбиций, нельзя иметь подругу и интеллектуальные амбиции одновременно, если физически человек слаб, как я. О подруге и интеллектуальных амбициях лучше и не мечтать! Либо подруга, либо интеллектуальные амбиции, совмещать то и другое невозможно. Я очень рано выбрал интеллектуальные амбиции вместо подруги. Я не нуждался и в друге с момента, как мне исполнилось двадцать и я осознал себя независимым мыслителем. Единственные мои друзья – это мертвые, оставившие мне в наследство свои книги, других друзей у меня нет. Мне всегда было трудно общаться с кем-то, поэтому мне и в голову не приходит употреблять такое безвкусное и избитое слово, как дружба. Уже с детства рядом со мной временами вообще никого не было, со всеми кто-то был, а со мной никого, по крайней мере, я знал, что у меня никого нет, хотя окружающие без конца твердили, что у меня кто-то есть: у тебя кто-то есть, повторяли они, тогда как я был совершенно уверен, что у меня никого нет, и, возможно, самой решающей, самой сокрушительной мыслью было как раз то, что я ни в ком не нуждаюсь. Я воображал, что мне никто не нужен, я воображаю это и сейчас. Мне никто не был нужен, поэтому у меня никого и не было. Но, естественно, человек нам необходим, иначе мы неизбежно становимся такими, как я: трудными, невыносимыми, больными и, в глубочайшем смысле этого слова, – невозможными. Я всегда считал, что могу заниматься интеллектуальным трудом только в полном одиночестве, без единой души рядом, что, должно быть, оказалось заблуждением, но и то, что нам действительно кто-то нужен, тоже заблуждение, нам нужен рядом человек, но вместе с тем и никто не нужен, и нам то нужен он, то не нужен, то нужен, то одновременно не нужен, я снова осознал этот абсурднейший из всех фактов теперь, в последние дни; мы никогда не знаем и не узнаем, нужен ли нам кто-то в самом деле, или нам не нужен никто, или нам одновременно нужен и не нужен кто-то, и поскольку мы никогда не знаем, что в самом деле нам нужно, мы несчастны и поэтому не можем приступить к интеллектуальному труду, когда этого хотим, когда, кажется нам, настал нужный момент.