Цитаты из книги Sveikas, liudesy

к чужим недостаткам легко привыкаешь, если не считаешь своим долгом их исправлять

Перебирая воспоминания, боюсь наткнуться на такие, от которых на меня накатывает тоска.

Все мы добиваемся только одного-нравиться. Я по сей день не знаю, что кроется за этой жаждой побед - избыток жизненных сил или смутная, неосознанная потребность преодолеть неуверенность в себе и самоутвердиться.

Уверенность в себе — опьяняющее чувство сообщничества с самой собой.

Он брал на себя то, чего я не могла перенести, — ответственность.

Счастье - вещь ровная, без зарубок.

Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя - грусть. Это такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение.

Быть может, ее доброта была утонченной формой ума, а то и просто равнодушия

Удивительное дело — судьба любит являться нам в самом недостойном или заурядном обличье.

Эльза великолепно смеялась, заразительно, самозабвенно, как это свойственно одним только недалеким людям.

То, что вы называете складом ума, скорее можно назвать спадом.

Жалость – приятное чувство, устоять перед ним так же трудно, как перед музыкой военного оркестра.

Для внутреннего спокойствия нужна внешняя суета.

Есть вещи, с которыми нельзя примириться

Когда мечтаешь о чем-то как об огромном несбыточном счастье, перестаешь замечать маленькие дорожки, по которым можно (и довольно быстро) до него дойти.

Никто ни для кого не создан.

Но в один прекрасный день я полюблю кого-нибудь всей душой, и вот так же осторожно, ласково, трепетной рукой нащупаю путь к его сердцу…

Любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете. И неважно, чем ты за нее платишь. Важно другое — не озлобиться, не завидовать...

Любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете. И неважно, чем ты за нее платишь. Важно другое — не озлобиться, не завидовать...

- У вас несколько упрошенное представление о любви. Это не просто смена отдельных ощущений... ...

• Это нечто совсем иное, - говорила Анна. - Это постоянная нежность, привязанность, потребность в ком-то... Вам этого не понять.

  Мы мало что из себя представляем. К счастью, мы частенько не осознаем этого. Иначе вообще ничего бы не сделали.

  Несчастье не учит ничему, а все отверженные - уроды.

  При расставании он, должно быть, чувствовал что-то вроде облегчения - так бывает, когда страсть бурлит в тебе. Кажется, что, расставшись, будешь наконец спокойно наслаждаться своим счастьем.

  Но на самом деле всем всегда некогда толком разобраться в себе, людей в основном интересуют в других только глаза, да и то чтобы видеть в них собственное отражение.

  Культура - вот что остается, когда ничего не умеешь делать.

  Она жила, как живут тысячи женщин, а она этим гордится... И хвалится она не тем, что совершила нечто, а тем, что чего-то не сделала... Да ведь это же приманка для дураков... твердишь себе: "Я выполнила свой долг", только потому что ты ничего не сделала.

  ...а он, женясь на женщине своих лет, перестанет принадлежать к той категории мужчин без возраста, к какой относился до сих пор.

  ...в Анне не чувствовалось никакой недоброжелательности. Она была слишком равнодушна. И в её суждениях отсутствовали категоричность и резкость, свойственные злости. Но от этого они становились лишь ещё более меткими

  Я больше всего боялась скуки и покоя. Нам с отцом для внутреннего спокойствия нужна была внешняя суета.

Машина Анны была такая уютная, с таким мягким ходом, в ней так хорошо спалось… А вот кому, должно быть, сейчас не спится, так это мадам Уэбб! Быть может, в ее годы я тоже буду платить мальчишкам, чтобы они меня любили, потому что любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете. И неважно, чем ты за нее платишь. Важно другое — не озлобиться, не завидовать, как она завидует Эльзе и Анне. Я тихонько засмеялась. Анна чуть согнула руку в плече. «Спите», — повелительно сказала она. И я уснула.

— Сесиль, вам интересно с людьми вроде Уэббов или Дюпюи? — Вообще-то их манеры несносны, но сами они забавны. ... — Вы никогда не замечали, насколько однообразны и… как бы это выразиться… тяжеловесны их разговоры? Вам не надоедает слушать все эти рассуждения о контрактах, о девицах, о светских увеселениях? — Видите ли, — сказала я, — я десять лет провела в монастыре, а эти люди ведут безнравственный образ жизни, и для меня в этом все еще таится какая-то приманка. Я не решалась признаться, что это мне просто нравится. — Но вот уже два года… — сказала она. — Впрочем, тут бесполезно рассуждать или морализировать, это вопрос внутреннего ощущения, шестого чувства… Как видно, я была его лишена. Я явственно сознавала, что в этом плане мне чего-то не хватает. — Анна, — сказала я внезапно. — Как, по-вашему, я умная? Она рассмеялась, удивленная прямолинейностью вопроса. — Ну конечно же! Почему вы спросили? — Если бы я была набитой дурой, вы все равно ответили бы то же самое, вздохнула я. — Я иногда так остро чувствую ваше превосходство… — Это всего лишь вопрос возраста. Было бы весьма печально, если бы у меня не было чуть больше уверенности в себе, чем у вас. Я могла бы подпасть под ваше влияние. Она засмеялась. Я была уязвлена. — А может, в этом не было бы ничего страшного! — Это была бы катастрофа, — сказала она. Она вдруг отбросила шутливый тон и в упор взглянула на меня. Мне стало не по себе. Есть люди, которые в разговоре с тобой непременно смотрят тебе в глаза, а не то еще подходят к тебе вплотную, чтобы быть уверенными, что ты их слушаешь, — я и по сию пору не могу свыкнуться с этой манерой. Кстати сказать, их расчет неверен, потому что я в этих случаях думаю лишь об одном — как бы увильнуть, уклониться от них, я бормочу: «Да-да», переминаюсь с ноги на ногу и при первой возможности убегаю на другой конец комнаты; их навязчивость, нескромность, притязания на исключительность приводят меня в ярость. Анна, по счастью, не видела необходимости завладевать мною таким способом — она ограничивалась тем, что смотрела мне прямо в глаза, и мне становилось трудно сохранять в разговоре с ней тот непринужденный беспечный тон, какой я на себя напускала. — Знаете, — как обычно кончают мужчины вроде Уэбба? Я мысленно добавила: «И моего отца». — Под забором, — отшутилась я. — Наступает время, когда они теряют свое обаяние и, как говорится, «форму». Они уже не могут пить, но все еще помышляют о женщинах; только теперь им приходится за это платить, идти на бесчисленные мелкие уступки, чтобы спастись от одиночества. Они смешны и несчастны. И вот тут-то они становятся сентиментальны и требовательны… Скольких я уже наблюдала, когда они совершенно опускались. — Бедняга Уэбб! — сказала я. Мне было не по себе. И в самом деле — такой конец угрожал и моему отцу! Во всяком случае, угрожал бы, не возьми его Анна под свою опеку. — Вы об этом не задумывались, — сказала Анна с едва заметной сострадательной улыбкой. — Вы редко думаете о будущем — правда ведь? Это привилегия молодости. — Пожалуйста, не колите мне глаза моей молодостью, — сказала я. — Я никогда не прикрывалась ею — я вовсе не считаю, что она дает какие-то привилегии или что-то оправдывает. Я не придаю ей значения. — А чему вы придаете значение? Своему покою, независимости? Я боялась подобных разговоров, в особенности с Анной. — Ничему. Вы же знаете, я почти ни о чем не думаю. — Я немного сержусь на вас и вашего отца… «Никогда ни о чем не думаю… ничего не умею… ничего не знаю». Вам нравится быть такой? — Я себе не нравлюсь. Я себя не люблю и не стремлюсь любить. Но вы иногда усложняете мне жизнь, и за это я почти злюсь на вас.