Потерянный рай. Эмиграция: попытка автопортрета

Казалось бы, какая разница: чулки или колготки? При наличии квартиры — в Нью-Йорке, Москве или Тамбове — никакой. А в парке… Народ-языкотворец называл колготки "ни дать, ни взять".

Историю человечества можно строить по революциям и войнам, по модам или по сплетням, по пуговицам или прачечным.

Русский человек чаше всего попадал за рубеж в составе оккупационной армии — атамана Ермака, генерала Ермолова, маршала Жукова. От этой, давно укоренившейся привычки, осталось неистовое стремление к загранице. Настолько неистовое, что часто страсть соединялась с ненавистью.

В XX век мы вступили с сознанием кризиса идеологии. И, как во времена любого кризиса, идеология пыталась скрыть свое умирание пышной терминологией.

Рост госудaрствa обрaтно пропорционaлен роли словa. Не зря греки считaли оптимaльным полис рaзмером в несколько десятков тысяч человек - то есть тaкой, в котором орaторa еще можно услышaть. Чем больше у словa посредников, тем меньше его влияние.

Учиться никогда не поздно, но всегда лень.

Если презирать богатство, нищета покажется нарядной.

Наша словесность всегда была идеальна и фантастична. Как «Барышня-крестьянка» и тургеневские романы. Русский реализм, хоть и питался жизнью, но воспринимал ее в возвышенно-утрированных тонах: будь это пародийный сказ Гоголя или сгущенный диалог Достоевского, веселый поэтизм Пушкина или идеальная психология Толстого. Русская классика приучила нас к пышному разнообразию литературы, но не жизни.

Мы начинаем привыкать к мысли, что если на вопрос "Который час?" нам отвечают "Без четверти пять" — это редкое отклонение от нормы, которое надо ценить. Потому что ваш знакомый скорее всего ответит "А что?", или "Куда ты торопишься?"

Водка снимает противоречия между властью и народом, между городом и деревней, между мужчиной и женщиной.