t

— Это легенда о древнем китайском мудреце, который в ответ на все вопросы об устройстве мира и природе человека молча поднимал вверх палец. Понятное дело — если бы так поступал простой человек, все решили бы, что он дурак. Но все знали, что он просветлённый муж, и находили в этом жесте уйму смысла. И ещё при его жизни составили целые кипы комментариев — одни говорили, что он демонстрирует невыразимость высшей истины в словах, другие — что указывает на примат действия над размышлением, третьи ещё что-то, и так без конца.
— Но какая связь…
— Подожди, Лёва. У этого мудреца был ученик, совсем молодой человек, который во всём старался походить на учителя и мечтал со временем стать его преемником. Он много раз видел, как мастер поднимает палец, и научился точно повторять этот жест, даже с тем самым выражением лица. Единственное, он не был просветлённым.
Аксинья сделала паузу и посмотрела на Т. Тот пожал плечами.
— И что?
— К его учителю приходили самые разные люди. Те, кто был богаче и влиятельней, естественно, попадали к самому мастеру. А народ попроще просто толпился вокруг его дома, без всякой надежды увидеть мудрого старца. И ученик стал понемногу принимать эту публику в своей каморке. Он выслушивал их вопросы о жизни и с умным видом поднимал палец. Довольные посетители после этого расходились по домам, радуясь, что им удалось приобрести кусочек откровения совсем недорого.

Т. вспомнил, что в кармане лежат очки со святоотческим визором, вынул их и решительно надел на нос.
И Олсуфьева, и лакея окружал отчётливый жёлтый ореол, который сразу перевёл вопрос в ту чисто практическую плоскость, которая начинается за гранью добра и зла. Сглотнув слюну, Т. взвёл ружьё.
«А как здесь с непротивлением? — подумал он. — Плохо… Это ведь ходячие трупы — по всем понятиям зло. Хотя, с другой стороны, что есть непротивление злу? Это отсутствие сопротивления. А сопротивляться можно только тогда, когда зло напало на тебя первым. Если же напасть самому, да ещё и быстро всех укокошить, никакого противления злу не будет вообще…»

— Надо было придумать — молиться коту… Или этот гермафродит у вас тоже ценная наработка?
— Именно так. В «Петербурге Достоевского» половина перестрелок в соборах. По техзаданию пространство игровых интерьеров разрушается на сорок-шестьдесят процентов. То есть фрески осыпаются, киоты разлетаются, паникадила лопаются от пуль. А религиозный бизнес в нашем бантустане трогать нельзя, вы уже в курсе. Но ведь должно что-то быть на иконах, по которым стреляют? Вот и придумали. Зря вы Достоевского не спросили, кого он понимает под словом «бог». Он был вам объяснил.
Т. пожал плечами.
— Как-то неправдоподобно. Кот.
— Да ладно вам, — махнул Ариэль рукой, — назначил бы какой-нибудь пьяный князь богом не еврея, а кота, так и коту бы тысячу лет молились.

Т. пришёл в себя.
И сразу же понял, что напрасно это сделал — вокруг ничего не было.
Не было ни Ариэля, сидящего за машиной Тьюринга, ни самой машины Тьюринга, ни той ватной черноты, которую обычно называют словом «ничего». Вернее, чернота появлялась, но только после того, как Т. начинал вглядываться в окружающее и убеждался, что там не видать ни зги. А всё остальное время не было даже её.
Так прошло несколько секунд — а может быть, веков или тысячелетий.
В одну из этих секунд Т. понял, что видит вечность — и она именно такая, смутная, неопределённая и безмысленная, не имеющая о себе никакого понятия.
Поняв это, он испугался. А испугавшись, убедился, что всё-таки существует.

— Однако вы продолжаете меня ужасать, граф. Кви про кво. Не так, так эдак.
— Знаете, — сказал Т., — мне это совсем недавно говорила одна лошадь. Которая, если разобраться, приходится вам родной сестрой, так что в этом мало удивительного. Вот только она переводила это выражение иначе.
— Лошадь? — ненатурально удивился Кнопф, потихоньку отходя в сторону, — да что вы говорите… Удивительно, граф, что лошади до сих пор о чём-то с вами разговаривают. Знакомство с вами обыкновенно оказывается для них фатальным.
— Не лгите, Кнопф, не со мной, а с вами. Больше того, знакомство с вами чаще всего оказывается фатальным и для людей…

На Кнопфе был такой же клетчатый костюм, как на его компаньонах — только лучше сшитый. Т. вдруг пришла в голову странная мысль: возможно, Кнопф, подобно морскому моллюску, размножался, отщипывая створками раковины крохотные куски своей плоти, которые затем обрастали собственной клетчатой оболочкой и становились почти неотличимы от родителя.
«Вот только ни один из них не прожил пока достаточно долго, — подумал Т., — чтобы выяснить, становятся они в конце концов точно такими как Кнопф или нет. И эти вряд ли проживут…»

— Господа, — крикнул Т., — ещё раз призываю остановиться!
В ответ из кустов раздалась револьверная пальба.
«Отлично, — понял Т., — значит, ружей они не перезарядили. Теперь не медлить…»
Достав из-под рубашки несколько метательных ножей, он веером развернул их в руке.
— Господа, — закричал он, — напоминаю, я противник насилия! Я никому не хочу вреда! Я вижу перед собой только кусты, повторяю, только кусты! Сейчас я буду кидать туда ножи! Ножи очень острые, поэтому если там кто-то случайно прячется, просьба выйти до счёта три, чтобы я никого не поранил!

— Стали вопрос решать на уровне крыши. А крыша теперь у всех одна, только углы разные. Чечены под силовыми чекистами, а Армен Вагитович — под либеральными.
— А в чём между ними разница?
— Да из названия же ясно. Силовые чекисты за то, чтобы всё разруливать по-силовому, а либеральные — по-либеральному. На самом деле, конечно, вопрос сложнее, потому что силовые легко могут разрулить по-либеральному, а либеральные — по-силовому.
— Вы как-то примитивно объясняете, — сказал Т., — словно слесарю.
— Потому что вы такие вопросы задаёте. Короче, съесть могут и те, и эти. Но либеральные кушают в основном простых людей, какие победнее. Типа как киты планктон, ничего личного. А силовые кушают в основном либеральных — замочат одного и потом долго все вместе поедают. Так что в пищевой цепочке силовые как бы выше. С другой стороны, либеральные целый город могут сожрать, и никто не узнает. А когда силовые кем-нибудь обедают, про это все газеты визжат, поэтому в целом условия у них равные. И чёткой границы между ними на самом деле нет. Поняли теперь?
— Не до конца.
— До конца я тоже не понимаю, так что не расстраивайтесь.

«Так ведь действительно до членовредительства дойдёт», — подумал он и сильно, до крови укусил себя за губу.
Радужные тени исчезли. Он понял, что с топором в руке стоит перед телегой на пустой вечерней дороге — собственно, тут он и стоял секунду назад, но только теперь полностью вернулся в настоящее. Т. перевёл глаза на лошадь. Она всем своим видом старалась показать, что совершенно здесь ни при чём. Т. укусил себя за губу ещё раз, и стало ясно, что лошадь вообще ничего не старается показать, а просто тянется губами к пучку травы.