Цитаты из книги Arc de Triomphe

Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец.

Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил.

Свободен лишь тот, кто потерял все, ради чего стоит жить.

"Спокойствие обреченности - единственное оружие беспомощности"

"История европейских моржей. Старая притча о стаде моржей: сотнями лежали они на берегу, пришёл охотники стал одного за другим приканчивать дубинкой. Объединившись, они могли бы легко раздавить его - но они лежали и смотрели, как он, убивая, подходит всё ближе, и не трогались с места: ведь убивал-то он всего-навсего соседей - одного за другим"

Раскаяние - самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

Любовь, подумал он. И здесь любовь. Вечное чудо. Она не только озаряет радугой мечты серое небо повседневности, она может окружить романтическим ореолом и кучку дерьма...

"Судьба никогда не может быть сильнее спокойноо мужества, которое противостоит ей. А если станет совсем невмоготу - можно покончить с собой."

Жалкий танец на краю вулкана

...зачем все ето? Глупая игра с человеком, который и не думает вести игру.

– По-настоящему неординарные люди, – говорит она, – по-настоящему счастливы только тогда, когда полностью посвящают себя своему занятию.

Кохання! Що тільки не ховається за його найменням! Від найніжніших пестощів тіла до найвеличніших пестощів тіла до найвеличніших поривань духа, від звичайнісінького бажання завести родину до струсу, викликаного чиєюсь смертю, від шаленої хіті до двобою Якова з ангелом

Нет, правда, разве они виноваты – все эти прекрасные, заблудшие, гонимые ветром создания, – когда где-то там, глубоко под землей, должно быть, есть гигантский магнит, а наверху пестрое многолюдство человеческих фигурок, мнящих себя хозяевами собственной воли и собственной судьбы, – разве все они виноваты?

Вечно одно и то же. Ночью они не знают, куда податься, а наутро, не успеешь глаза продрать, их уже и след простыл. Утром-то они прекрасно знают, куда им надо и что к чему. Старое, как мир, заурядное ночное отчаяние – накатывает вместе с темнотой и с ней же исчезает.

Отца в прошлую войну убили. Дед в семьдесят первом не вернулся. А мне завтра идти. И так всегда. Из века в век одно и то же. И ничего не поделаешь, хочешь не хочешь, а иди.

Но в кромешной тьме, Борис, даже светлячок — маячок

Я из Вены от бесноватых коричневорубашечников сбежала — теперь из Италии, где от черных рубашек проходу нет, еще где-нибудь зеленые объявятся, в Америке наверняка серебряные — мир что, на рубашках помешался?

- Похоже. Но скоро все это переменится. На всех будет один цвет - красный.

Хааке: — Это было бы неплохо, черт возьми! Она француженка? Равик: — По-моему, итальянка. Впрочем, не чистокровная. Примешалось еще несколько рас. Хааке ухмыльнулся. Хааке:— Неплохо. Дома такие вещи, конечно, невозможны. Но здесь я нахожусь, так сказать, инкогнито.

Они же все время общались друг с другом только на чужом, заемном языке, а теперь каждый, сам того не сознавая, заговорил на родном. И вот сейчас, когда преграды чужих слов рухнули, они понимали друг друга лучше, чем когда-либо прежде.

Странно, — едва слышно проговорила она. -

Странно умирать... когда любишь...