Цитаты из книги Петербург

Во-вторых: его оскорбили; в-третьих: этот паршивенький Павел Яковлевич, -- он как будто бы только что где-то видел его, возвращаясь с квартирки на Мойке; Пепп же Пеппович Пепп -- вот в -- четвертых: Пепп -- ужасное расширение тела, растяжение жил, кипяток в голове…

Всякий словесный обмен имел явную и прямую, как линия, цель. Все прочее относилося к чаепитию и куренью окурков; и он полагал, что русские люди суть пьяницы и потребители никотина (на продукты последнего предлагал он повысить налог);

На проспекте все личные мысли превращаются в безличное месиво.

Был сентябрь: небо было голубое и чистое; а теперь все не то: наливаться потоком тяжелого олова стало небо с утра; сентября - нет.

Он вливал в Липпанченко мистику; а последний в него - алкоголь.

Петербург там за окнами преследовал мозговою игрой и плаксивым простором; там бросались натиски мокрого холодного ветра; протуманились гнезда огромные бриллиантов - под мостом. Никого - ничего. И бежала река; и плескалась струя; и качалась ладья; и гремела рулада.

- "Да-да-да: курьезнейший, любопытнейший пунктик... Прекрасно: мне почки с мадерою, а вам... тоже почек?"

• "Что же это за пункт?"
• "Половой, две порции почек..."

Синеватые жилки совпали с синевою вокруг громадных, будто бы подведенных глаз какого-то темно-василькового цвета (лишь в минуты волнений черными становились глаза от расширенности зрачков).

Перед ним сидело просто какое-то "Ы"

Темно-желтая пара Липпанченки напомнила незнакомцу темно-желтый цвет обой его обиталища на Васильевском Острове -- цвет, с которым связалась бессонница и весенних, белых, и сентябрьских, мрачных, ночей...

Сударыня, не позволите ли закрыть дверь; у меня особое нервное ощущение: я спиною терпеть не могу сидеть к открытым дверям.

Милостивый государь, извините меня: вы, должно быть, отъявленный декадент.

Души настроены, как инструменты: и составляют концерт - что такое вы говорите? Дирижеру из-за кулис остается взмахивать палочкой.

... спокойствие его ночи таки прямо зависит от спокойствия проведенного дня: лишь пережитое на улицах, в ресторанчиках, в чайных за последнее время приносил с собой он домой.

"Таковы-то мы все». — «То есть спортсмены от революции». — «Что ж, разве спортсмен не артист? Я спортсмен из чистой любви к искусству: и потому я — артист. Из неоформленной глины общества хорошо лепить в вечность замечательный бюст».

Русь, Русь! Видел — тебя он, тебя! Это ты разревелась ветрами, буранами, снегом, дождем, гололедицей — разревелась ты миллионами живых заклинающих голосов! Сенатору в этот миг показалось, будто голос некий в пространствах его призывает с одинокого гробового бугра; не качается одинокий там крест; не мигает на снежные вихри лампадка; только волки голодные, собираяся в стаи, жалко вторят ветрам.