Таня

И дом, и вся усадьба опустели, умерли. И представить себе Москву и его в ней, его жизнь там, его какие-то дела, не было никакой возможности.

Этого теперь ей было уже мало – нужно было или совсем, совсем прежнее, а не повторение, или нераздельная жизнь с ним, без разлук, без новых мучений, без стыда напрасных ожиданий.

Как он мог, уезжая, вспоминать ее только случайно, забывать ее милый простосердечный голосок, ее то радостные, то грустные, но всегда любящие, преданные глаза, как он мог любить других и некоторым из них придавать гораздо больше значения, чем ей!

Это было в феврале страшного семнадцатого года. Он был тогда в деревне в последний раз в жизни.

Это было очень страшно, но тем слаще.

Вот вы в меня влюбились, а я будто и сама в себя влюбилась, не нарадуюсь на себя…

Он приехал в феврале – когда она уже совсем похоронила в себе всякую надежду увидать его хоть еще один раз в жизни.

Это было очень страшно, но тем слаще.

Эта близость, обоюдная, совершилась и уже ничем в мире расторгнута быть не может.

В ту далекую пору он тратил себя особенно безрассудно, жизнь вел скитальческую, имел много случайных любовных встреч и связей – и как к случайной отнесся и к связи с ней…