Росхальде

— Помнишь, — смеясь спросил он, — лето после моего первого семестра в Академии, когда мы вместе жили в деревне? Я тогда писал сено, одно только сено, помнишь? Две недели изо всех сил старался написать несколько копешек на горном лугу, а никак не получалось, цвет мне не давался, приглушенный матово-серый, в общем сенной! И когда я все-таки его поймал — сперва в довольно грубом приближении, но уже понял, что смешивать его надо из красного и зеленого, — я так возликовал, что не видел ничего, кроме сена. Ах, замечательная штука, такие вот первые пробы, поиски и находки!

— Среди нынешних художников найдется два-три-четыре таких, что, пожалуй, превосходят меня и могут дать больше, чем я. К совсем уж великим я себя никогда не причислял, а что там говорят литераторы, так это, конечно, полная чепуха. Я могу требовать серьезного к себе отношения и, когда меня воспринимают всерьез, вполне доволен. Все прочее — газетная слава или вопрос денег.— Н-да. Но что ты имеешь в виду, говоря о совсем уж великих?
— Как что? Королей и князей. Наш брат становится генералом или министром, и это предел. Видишь ли, мы лишь умеем быть прилежными и относиться к природе со всей возможной серьезностью. Короли же, они природе братья и товарищи, они играют ею и способны сами творить там, где мы лишь копируем. Впрочем, короли — редкость, не каждое столетие рождает хотя бы одного.

Влажно-холодная, вязкая атмосфера пасмурного, дождливого раннего утра совершенно не вязалась с ясным светом и жарким, напоенным солнцем воздухом, что вливался в открытую дверь. Оба долго рассматривали работу.— Это последняя написанная тобой?
— Да. Рама нужна другая, в остальном делать больше нечего. Нравится?
Друзья испытующе смотрели друг на друга. Высокий и сильный Буркхардт с его свежим лицом и теплыми, жизнерадостными глазами, словно большой ребенок, стоял перед безвременно поседевшим художником, который сверлил его острым и строгим взглядом.
— Пожалуй, это лучшая твоя картина, — медленно проговорил гость. — Я видел те, что выставлены в Брюсселе, и еще две в Париже. Никак не думал, но за несколько лет ты шагнул далеко вперед.
— Рад слышать. И сам тоже так думаю. Я старался, и иногда мне кажется, что раньше я, собственно говоря, был всего лишь дилетантом.

— А кем ты, собственно, хочешь быть, дружок? — спросил Роберт с некоторой строгостью.Пьер опустил взгляд и задумался.
— Ах, вообще-то никем в особенности, знаешь ли. Только хотел бы закончить школу. А летом хотел бы носить только совсем белое платье и белые башмаки, и чтоб на них никогда не было ни единого пятнышка.
— Вон оно что, — с укором сказал Роберт. — Это ты сейчас так говоришь. А давеча, когда был у нас, все твое белое платье мигом оказалось в пятнах от вишен и травы, а шляпу ты вовсе потерял. Помнишь?
Пьер холодно прищурил глаза до узеньких щелочек и смотрел сквозь длинные ресницы.
— За это мама тогда сильно меня выбранила, — медленно проговорил он, — и я не думаю, чтобы она поручила тебе мучить меня напоминаниями об этом.

— Грязная работа, — объявил он немного погодя. — Вообще, писать картины, конечно, здорово, но мне совершенно не хочется стать художником.— Ну, ты еще подумай хорошенько, — сказал Роберт. — Отец-то у тебя знаменитый художник.
— Нет, — решительно произнес мальчик, — это не для меня. Ходишь все время грязный, и пахнут краски ужас как сильно. Немножко понюхать мне очень нравится, например, когда картина совсем новая, когда она висит в комнате и совсем чуть-чуть пахнет краской, но в мастерской, это уж слишком, у меня голова разболится.

— Когда я иной раз иду к тебе совсем один, то в этом месте на дорожке всегда много-много бабочек, я знаю, они называются голубянки, и они меня знают, всегда порхают вокруг, совсем рядом со мной. А кормить бабочек можно?— Можно, конечно, в следующий раз обязательно попробуем. Надо капнуть на ладонь меду и спокойно вытянуть руку, бабочки непременно прилетят и станут пить мед.
— Замечательно, папа, давай попробуем. Ты ведь скажешь маме, чтобы она дала мне немножко меда, да? Тогда она будет знать, что он мне вправду нужен и что это не глупая забава.

— Как называются вон те цветы? — спросил Пьер. Солнце играло в его каштановых волосах, голые ноги, худые и загорелые, стояли на свету, а когда он нагибался, в широком вороте блузы пониже загорелой шеи виднелась белая спина.— Гвоздики, — сказала мать.
— Да, я знаю, — продолжал Пьер, — но хорошо бы узнать, как их называют пчелы. На пчелином языке у них ведь, наверно, тоже есть название.
— Конечно, но мы его не знаем, оно известно только самим пчелам. Может быть, эти цветы называются у них медовыми.
Пьер задумался.
— Нет, — решительно сказал он. — В клевере меда ничуть не меньше, и в настурциях тоже, не могут же они все цветы называть одинаково.