Иногда, не позже захода солнца, я люблю прогуливаться с Дафной по незнакомым дворикам.
Меня не тревожит тот факт, что я прогуливаюсь с умершей женщиной, ведь я и сам… чуточку умер.
Если честно, это моя маленькая тайна: только — тссс! палец и хвост — к губам (своим).
Чтобы иметь глубокое и таинственное проникновение в искусство, нужно чуточку умереть. Чтобы написать хороший текст или стих, картину — нужно чуточку умереть. Чтобы полюбить вечной любовью — нужно чуточку «умереть для себя».
Это так очевидно.. и мне грустно, что большинство не знает таких простых вещей. А может просто.. боятся умереть? Я умирал несколько раз. Умирать не так больно, как жить. Поверьте.
Вообще, глубокий диалог с искусством, похож на нежный спиритизм. Да, он может отнять много сил. Да, вы можете упасть в обморок или даже уйти в запой, но это того стоит, поверьте.
Смотря на рецензии других людей, я чуточку им завидую. С одной стороны — они живые (читатели, разумеется, о многих рецензиях этого не скажешь). И это, в общем, не так уж и плохо. С другой стороны — это реальная проблема, и… почти измена искусству и Прекрасному. Мне грустно видеть, как душа читателя, даже образованного, даже литературоведа с бородой (похожей на заблудившегося мамонтёнка в московском парке), часто словно бы упирается в стену и не может пробиться к основной и тайной красоте произведения.
Напоминает один забавный эпизод с норвежским музеем, где долго висела картина Малевича, и ею восхищались многие годы более чем умные люди. Пока не обнаружили.. что картина висела вверх ногами.
Примерно об этом беседовали я и Дафночка, прогуливаясь по странной улице с заикающимся фонарём. Я не шучу. Это вообще моя беда — я никогда не шучу, с детства, а люди думают, что у меня прекрасное чувство юмора. А я просто говорю правду.. чуточку раненую правду.
Так, в детстве, сильно порезав руку, я сказал сестре, с грустной улыбкой: смотри, осень руки…
И сестра улыбнулась, искренне думая, что мне не больно и что я покрасил руку.
Дафна первая заметила их. Сначала одна женщина что-то говорила ветру и дереву, а потом она стала что-то доказывать мне и Дафне, явно говоря сквозь нас, словно нас и нет: она была сумасшедшая. Через минуту, другая женщина шла мимо нас и говорила сама с собой. С грустной улыбкой глянула на Дафну, а меня и не заметила даже.
Дафна назвала эту улицу — улицей сумасшедших, и сказала с улыбкой: Саш, забавная улица, да? Мы тут одни нормальные. Мёртвые… просто общаемся, говорим о смуглом ангеле.
Потом была улица Дождя. Нигде не было дождя, а на этой улице был мокрый асфальт, словно он был тайно влюблён в ночь и думал о ночи и его мысли стали блаженно видны.. как и мои мысли о тебе, смуглый ангел.
Потом была улица-Рай. В смуглом дворике, в траве сидел одинокий разноглазый котёнок, подозрительно похожий на мою московскую красавицу, и из полуразрушенного забора росло какое-то захмелевшее и цветущее дерево. Если закрыть глаза и поцеловать котёнка, а потом обнять дерево, то ощущение, что ты в раю.
И ничего, что какой-то парень позади тебя, скажет своей девушке: смотри, вот чудак. С деревом целуется… и с котёнком. Развратник. Как думаешь, он наркоман или алкоголик?
- Не знаю.. может он просто, влюблённый, с разбитым сердцем.
Где-то слышал, что это самый неудачный и запутанный рассказ Дафны, где она перехитрила сама себя, в своей погоне за запутанностью сюжета, и.. упала, элегантно сделав сальто.
На самом деле, этот рассказ — написан кровью. Не буквально, разумеется. Это вообще беда многих литературоведов и читателей: отсутствие эмпатии судьбы. Есть разные виды эмпатии. Но чаще всего, эмпатия эгоистична и банальна, как цветущий пень, с дремлющим на нём беззащитным ежонком, в том плане, что эмпатия судит по себе. Если человек сталкивается с болью, которую он не испытал, он не понимает что это боль. Вот тебе и эмпатия..
Так и тут. Дафна буквально кричит… о боли в своей судьбе, её судьба кровоточит. А читатели и литературоведы, словно зрители в цирке, смотрящие на замученных животных, с милыми улыбками читают Дафну, восхищаются её мистицизмом, загадочностью рассказа… (смуглый ангел, мне так нравится, что тебе не нравится цирк..).
Рассказ написан через несколько лет после смерти её мужа, который страдал алкоголизмом. Это был не брак, а медленное кораблекрушение, как то самое пятно-торнадо на Юпитере, которое длится веками.
Дафна медленно умирала в этом браке и спасалась в моменты обострения у мужа — в своём творчестве, ныряя в его ласковые и сиреневые глубины, как и.. героиня рассказа, в акваланге.
В одном из писем подруге, Дафна писала, что она боится, что в следующем своём припадке, муж сбросит её в море со скалы.
В рассказе, Дафна овеществила свой страх, избавившись от него, но — зеркально.
Это вообще трагедия искусства: неправильный выбор акустики. В плане концерта и рояля, мы почему-то это хорошо понимаем, что и в хорошем зале, рояль может чудовищно звучать. Но в плане красоты искусства, текста.. мы этого тотально ещё не понимаем и находимся словно в средневековье.
Представьте на миг, что этот рассказ был бы написан.. незадолго до трагедии: самоубийство Дафны, или загадочного её убийства: упала в море со скалы.
И последние строчки, написаны были бы красными чернилами.
И всё. Этот рассказ стал бы столь же «понятным», как и стих Есенина: До свиданья, друг мой, до свиданья.
Если бы стих Есенина был написан не кровью, и не за пару часов до самоубийства, мы бы и не знали этого стиха. В том плане, что это был бы для нас обычный стих, милый стих, каких у Есенина много.
Хотите, воспользуюсь своей привилегий — умершего, и приоткрою вам тайны рассказа, о которых вам не расскажут другие читатели? Побуду, так сказать, Вергилием.. не совсем трезвым, правда, с Барсиком в руках (трезвым).
Рассказ начинается с лимбической грусти некоего Тимоти Грея, учителя, который устал от своей скучной жизни, он сторонится людей, хандрит и душа его рвётся к прекрасному: он тайно рисует картины.
И всё же начинается рассказ с загадочного обращения к читателям: он увольняется, он заболел некой болезнью таинственной, над ним смеются дети и не только, он — потерянный для общества человек. И это с ним случилось после его возвращения после отдыха в греческом Крите.
Знатоки английского, сразу оценят тонкую игру Дафны: Грей — серый. Серая жизнь. Живопись — прорыв в рай судьбы, и сама поездка на Крит, это почти посмертное путешествие в прошлое. Или.. вход в Лабиринт, где Тесей может выйти из него, не победителем, но — Чудовищем, и алая нить Ариадны, превратится в бесконечную, как в кошмаре, алую струйку вина: алкоголизм, как спуск в ад. Гурманы чтения оценят изящность моей мысли, которую они не встретят в других рецензиях и статьях: ещё бы! Я допиваю уже третий бокал вина..
Не менее чуткий читатель, подметит, изящнейшую и тонкую нотку Дориана Грея в рассказе. О ней чуть позже.
Наш Грей, не хочет останавливаться в обычной гостинице, где как пиратские флаги на корабле, развеваются на балконах чьи-то купальники и не только. Он хочет уединения.. и потому снимает отдалённое шале. Под номером 62. Но почему то все сотрудники отеля, неподалёку, косо на него смотрят и перешёптываются.
В какой то момент, он узнаёт, что в этом шале, 2 недели назад утонул один мужчина.
Так вышло, что на побережье, заняты всего два шале. Другое — с номером 38. Там живёт странная пара: глуховатая женщина, которая как лунатик плавает с трубочкой по ночам, и её муж, огромный волосатый и лысый мужик, вечно пьяный, с заплывшим лицом, в опухолях от загара жестокого, словно его покусали пчёлы: важный момент, на который могут не все обратить внимание. 1) Пчёлы, в древней Греции были связаны с Аидом, и были как бы крылатыми посредниками меж миром мёртвых и живых, ибо жили в пещерах, в коих и находился вход в Аид. Так что эти упитанные тигрята воздуха, были для греков — ангелами и демонами в одном лице. Если я правильно помню, у Фрейзера я читал о том, как именно пчёлы вырастили Диониса в пещере.
2) Дафна сравнивает ухо,нашего селенообразного и одутловатого героя - с креветкой, а его самого — с каким-то обломком кораблекрушения. Но внимательный и чуточку поддатый читатель, разумеется понимает, что это припухшее лицо и это ухо-креветка, уж больно напоминают.. описание утопленника.
Этот лысый и пьяный мужик — беда всего отеля. Вечно пьёт, хамит, бросает бутылки в море, мимо туристов. И весь день пропадает с женой на яхте, что-то выискивая в море. И ещё.. зачем-то в бинокль он часто смотрит на нашего Грея, смущая его до предела.
Однажды, у себя в номере, в ящичке, Грей (учитель) находит странную записочку от умершего постояльца: Не позже полуночи. И таинственная цифра — 38.
Как догадывается читатель, это номер того самого шале, где живёт странная парочка.
Но тут двойное дно. Тут инверсия темы Дориана Грея и трагедии Дафны: 38 — это возраст, когда погиб Дориан Грей, в романе Уайльда. В этом шале живёт жутковатая парочка. Наш же Грей, Тимоти Грей, живёт в шале — 62: это возраст Дафны, на момент написания рассказа.
Мы видим как бы зеркальное отображение безвыходной боли судьбы Тимоти Грея и Дафны. Шале 62, где живёт возростная пара, с ужасным, мерзким на вид, мужчиной-пьяницей, это почти зримый портрет изуродованной судьбы, тот самый портрет Дориана Грея, который спрятанный под занавес, на чердаке, старел и уродовался за него, а сам Дориан Грей, оставался молодым и прекрасным.
Но в жизни нам всё представляется в перевёрнутом свете, как в аду: мы искренне думаем, что счастливы, что у нас вполне сытая жизнь, хорошая работа, нас вроде бы даже любят.. но мы словно ощущаем какой-то подвох, словно нечто вечное и прекрасное в нас, — тихо тлеет, увядает, и похоже… на тот самый труп утопленника. И нам страшно взглянуть на свою душу, на свои подлинные чувства: изуродованные и страшные от разложения, и мы спасаемся в бегстве.. в карьеру, в быт, в семью, в творчество даже, в путешествия. Но не помогает..
Так и Тимоти Грей, смутно начал словно бы догадываться, что столкнулся с ликом своей судьбы: жуткой и изуродованной.
В чём тайна той записки от умершего постояльца? Утонувший до него постоялец шале, точно был знаком с нашей парочкой странной, которая по ночам варит какое-то мрачное зелье. Откуда этот сказочный рефрен — Не позже полуночи, словно бы взятый из бреда Золушки, которой приснился чудесный бал и прекрасный принц.. пока она спала в грязном подвале и крыса лизала её голую ножку? (эх, жаль я не театральный режиссёр. Зрители бы ушли из театра седыми.. а меня бы повязала полиция, прямо на сцене).
Что происходит после полуночи? Может.. наш волосатый и пьяный муж, ночью превращается в кого-то?
Может именно поэтому.. его почти безмолвная жена, по ночам плавает с трубочкой в море? Как Дафна.. плавала и ныряла в море творчества, спасаясь от ада семейной жизни.
Блажен тот, у кого есть такое море…
Иначе можно утонуть в себе.
В один из вечеров, наша жуткая парочка приглашает Грея к себе. Поздно.. под ночь. Словно заманивают в ад.
Фактически — портрет заманивает своего автора, в свою бездну. На ноуменальном уровне это повторится чудесным и жутким эхом, когда читатель узнает вместе с Тимоти Греем, что утонувший постоялец, который тоже дружил с этой парочкой, был — профессором мифологии: фактически, мы видим излюбленный Набоковым приём: встреча автора и персонажа: но у Дафны, встречается мифолог и… герои мифов. Ибо эта странная парочка — словно эхо культа Диониса. Муж — сам Силен, то самое пьяное и весёлое существо с копытцами, которое воспитало Диониса в пещере.
Кто знает? Может это была обычная пара.. но ведя раскопки (затонул корабль) и грабя артефакты, они наткнулись на нечто.. что вселилось в них?
Это необычный метемпсихоз, ибо человек ещё не умер, а он.. уже мучительно перерождается в кого-то. Во что-то.
Это вообще трагедия человека: он искренне уверен, что умирает всего раз за жизнь. Наивный.. Даже в любви мы умираем по нескольку раз! И воскресаем порой даже реже.. чем умираем.
Может в нашей жуткой парочке воскрес дух самой Эллады? Диониса и Силена, с их мистическими экстазами опьянения самой жизнью?
И опять, у Дафночки, очень тонко срифмовано язычество и христианство. Дионис, как мы знаем, был «Логостическим» предтечей Христа, который был фактически «распят».
Но у Дафны воскрес уже не Христос.. а сама тайна жизни, через тысячелетие воскресла. И что же она увидела? Что стало с этим прекрасным миром?
Люди разучились жить, радоваться жизни. Даже опьянение жизнью они опошлили и просто пьют вино, жуткое вино, думая, что они «изысканы», если пьёт вино на берегу моря, за белыми столиками. А они просто.. жуткие существа, дикие и страшные. Всё равно что опиваться причастием. Это — смерть Христа и Диониса. Это оргия людей на костях и надеждах богов.
Но рассказ двигается по кругу, как изображения на древних амфорах: такую амфору наша парочка, подарила Грею.
Лицо на амфоре, жуткое и волосатое, показалось Грею.. подозрительно похожим на его нового вечно-пьяного знакомого.
Но не всё так просто. Это не просто «реинкарнация» бога — в теле человека.
Это раньше было легко богам вселиться в тела людей… в современном мире так нельзя. Почему?
Потому что.. мы связаны браком. Муж и жена — одно. Даже если они и не хотят уже быть «одним».
Беда в том, что бежать из брака, порой — некуда, кроме разве… древней Эллады? Перестать быть женой, умереть как жена и женщина даже и стать… Дионисом?
Это тонкий мотив в рассказе который не все смогут уловить, скажем прямо, особенно если они трезвы.
Дафна не просто так «мимоходом» обмолвилась, что Силен в древней Греции, воспитывал в пещере — Диониса.. как девушку почти, нежно.
С одной стороны, тут мы видим эллинистическое эхо однополой любви, с другой стороны, перешагивая эту мимолётную ступеньку, мы опираемся на нужную для Дафны почву: кто сказал, что Дионис был мужчиной? Женщина, перерождаясь в умершей судьбе, становится чуточку и Христом и Дионисом — воскресая.
Жене нашего пьяного и волосатого Силена — тесно с ним в браке. Он — сдался, его земное тело (и, как мы понимаем, земные и прошлые ссоры с женой), не выдержало, сломалось, и потому стало «пить», а не причащаться, опьяняясь божественным.
Потому от такого «антихриста», если говорить иносказательно жена и стала по ночам гулять… точнее — плавать, а если ещё точнее — встречаться с неким молодым греком. (ибо дух Диониса — пал в нём и обезобразился. В одной рецензии на рассказ, читательница изумительно путает Диониса и Силена, называя обезображенного мужа — Дионисом, и не замечая, что жена то его как раз и есть — Дионис, а он — Силен. Вспоминается фильм Брат 2: не люблю я Киркорова, какой-то он весь прилизанный, слащавый.. одно слово — румын.
-- Так он болгарин.
- А какая разница?
Привёл я этот эпизод из рецензии одной читательницы, как показатель, какая каша и безвкусица царят в головах, вполне образованных, даже пользующихся шпаргалками «статей», но ни черта не умеющих читать Дафну, снимая лишь «пенку искусства» и мистики. Такое чтение — варварство, всё равно что прийти на концерт Чайковского и кашлять там весь концерт — есть такие любители-варвары, или в Лувре, перед картиной Рафаэля — есть чебурек: я бы за это пожизненно выгонял из Лувра. Но что грустно, читатели насилуют тексты, красоту рассказов Дафны, Платонова, Набокова.. и такими читателями восхищаются. Вот что безумно и страшно).
Брак нашей пары жуткой — как раз и есть та эмоциональная фиксация потерпевшего крушения корабля (века назад), который и грабит наша пара — грабит себя, как и Дориан Грей грабил себя и свою судьбу, в своём разврате.
Как часто бывает у Дафны — паранойя героя очень уютно, как муж и жена, соседствует с мистикой.
Мы точно не знаем, всё происходящее — мистика, или паранойя нашего героя?
Хотя, не в меру поддатый и чуткий читатель (простите, перепутал: не в меру чуткий и поддатый читатель), понимает, что к чему.
Очень тонкий момент, мимо которого пройдут туристы чтения, слизывая с рук подтаившее фисташковое мороженое.
Я про сон Тимоти Грея. Ему снится странный сон, что он не просто учитель, но его школа находится на горе, и ученики сидят с венками на головах.
Т.е. он видит как бы свою прошлую жизнь. Настоящую жизнь.. которой он стеснялся, думая, что это серая и ущербная жизнь: ложь неприятия себя, с оглядкой на навязанные нам идеалы. Мол, жизнь учителя — это скучно и не модно и не творчески и мало платят.
То ли дело — живопись! Творчество! И что с того, что его картины — это скука и пошлость? Разве сегодняшнему легиону «пысателей» это мешает творить пошлость и серость и уродовать души и вкус читателей, что не менее страшно, на горнем уровне, нежели развращение детей?
Но Дафночка не была бы собой, если бы этот сон она оставила без двойного дна.
Скажем прямо (хотя это и не так легко после пятой стопочки виски: за тебя, смуглый ангел! Так.. Барсик, где твой носик? Я не люблю пить в одиночестве, и потому чокаюсь с вечно удивлённым носиком Барсика. Ты залез под кровать? Ну вот как с тобой пить? Как? И кто из нас пил, я или ты? Почему ты под кроватью? Снова мне лезть к тебе под кровать и чокаться с тобой…Или ты испугался, услышав, что я — мёртвый? Ну не всегда же я мёртвый. Когда мой московский ангел иногда думает обо мне или я снюсь ему, то я - живой. Ну куда ты опять полез, милый! Когда я пишу свои странные рецензии.. похожие на письма-лунатики, к любимой, я тоже — чуточку жив. Ну, где твой носик, родной. Дай мне свой носик! Не с пяткой же твой розовой чокаться!! Боже мой, знал бы Сократ и Дионис, как русские пьют!), да, скажем почти что прямо: сон Тимоти Грея — это сон а-ля Свидригайлов из Преступления и наказания, тот самый сон, из-за которого так ругали Достоевского, обвиняя его.. в педофилии: маленькая девочка.. совращает взрослого мужика.
У Дафны, конечно не так всё очевидно, и всё же, для внимательного читателя, понятно, особенно если собрать букетик всех символов, разбросанных по рассказу, начиная Уайльда и Сократа, мельком упоминаемого, которого, как мы знаем (он был учитель, как и Грей!) осудили в том числе и за развращение молодёжи и приговорили к смерти.
Во сне, Тимоти Грей, видит своих учеников.. не просто с улыбочками и с венками на головах, но эти ученики неожиданно стали.. прекрасными и ужасно милыми. Искушающе милыми..
Тут Дафна снова делает сальто. Потому что это может быть и вполне невинная духовная красота.
И всё же что-то гнетёт Грея после пробуждения.. и не просто так он увольняется. Нет, тут не просто алкоголь. А нечто иное: то, что в него вселилось, дух Дионисический, обрёл «ветхую» и лживую оболочку, и потому тьма его судьбы, ложь его судьбы.. как глубины моря, произвели на свет, мрачный артефакт: его преступную тягу к мальчикам.
Золушка от Дафны: поездка на солнечный Крит — словно на бал. Но вот, в полночь, наш Золушок сбегает с бала, на ходу превращается — в чудовище (платье Золушки, разрывает зелёное, всё в буграх мышц — зелёное тело Халка).
Впрочем, может этого ничего и нет, и наш Грей и вовсе не был на Крите, и нет у него влечения к мальчикам, просто у него затянулся отпуск и он просто снова запил в своей одинокой квартирке и ему приснился жуткий сон… похожий на его жизнь.
Тогда откуда в комнате запах моря и на полу — осколок от амфоры? Или это ваза, которую ему подарили ученики?
Опять он уснул в одном ботинке….
98 понравилось
