Волхв

Это должно было выглядеть экспромтом, хотя я взвешивал каждое слово несколько дней.
It was supposed to sound spontaneous, but I had been composing it on and off for days.

Ночью мы не могли уснуть, и каждый знал, что другой не спит, а заговорить боялся.
In the night we lay awake, knowing each other awake, yet afraid to talk.

Меня поразило, как мало я знаю. Я читал запоем; и, словно, средневековый король, влюбился в изображение, еще не видя оригинала.
It astounded me how little I knew about it. I read and read; and I was like a medieval king, I had fallen in love with the picture long before I saw the reality.

Казалось, спальня полна невысказанных фраз, молчаливых укоров; тревожная тишина, как на мосту, который вот-вот рухнет. Мы лежали рядом, не касаясь друг друга, барельефы на разоренной могиле кровати, до тошноты боясь облечь свои мысли в слова.
The bedroom air seemed full of unspoken words, unformulated guilts, a vicious silence, like the moments before a bridge collapses. We lay side by side, untouching, effigies on a bed turned tomb; sickeningly afraid to say what we really thought.

Она то и дело спрашивала, не порет ли ерунду.
She was always asking me if she made sense.

А совсем вплотную она просто обескураживала: порой казалась настоящей уродкой, но всего одно движение, гримаска, поворот головы, – и уродства как не бывало.
Even close to her, I was always being wrong-footed. She would be ugly one moment, and then some movement, look, angle of her face, made ugliness impossible.

– Будь проще. Книги тут ни при чем. Ты умный, я красивая. Дальше подсказывать?
Серые глаза издевались. Или молили.
“Let’s cut corners. To hell with literature. You’re clever and I’m beautiful. Now let’s talk about what we really are.”
The gray eyes teased; or dared.

Я остро ощущал, как далеки от меня все эти люди. Из угла робко улыбалась подслеповатая очкастая девушка с безвольным лицом – из тех доверчивых, начитанных созданий, какие назначены на поругание разным мерзавцам.
I had a sharp sense of alienation from everyone around me. A girl with spectacles, myopic eyes in an insipidly pretty face, one of those soulful-intellectual creatures born to be preyed on and exploited by artistic phonies, smiled coyly from the other side of the room.

Давно я не видел такой натянутой, лживой, вымученной улыбки.
Her smile was very thin, very insincere, and very curt.

Прирожденная старая дева, до того непривлекательная, что в своих модных тряпках и обильном макияже выглядит просто жалкой, будто незадачливая гейша.
She was about thirty, a born spinster, with a lack of sexuality so total that her smart clothes and too heavy makeup made her pathetic; like an unsuccessful geisha.

Правда, воспринял я и малую толику сократической честности, полезной во все времена – именно она стала важнейшим вкладом Оксфорда в нашу культуру. Благодаря ей я с грехом пополам усвоил, что бунт против прошлого – это еще не все.
But I did absorb a small dose of one permanently useful thing, Oxford’s greatest gift to civilized life: Socratic honesty. It showed me, very intermittently, that it is not enough to revolt against one’s past.

Мы прозвали это чувство неприкаянности, переходящее в апатию, эгейской хандрой. Нужно быть истинным творцом, чтобы создать что-то стоящее среди чистейших и гармоничнейших на Земле пейзажей, к тому ж понимая, что люди, которые были им под стать, перевелись в незапамятные времена.

...истинная свобода – между тем и другим, а не в том или в другом только, а значит, она не может быть абсолютной.

Вы считаете, самоубийца может служить кому-то образцом? Не может. Отчаяние - недуг не менее пагубный, чем тот, каким был поражен Виммель.