Манон, танцовщица

Хорошо бы поселиться здесь надолго, получить здесь свою долю вечности.

...душа больных располагается в комнате, заполняя её, и комната становится огромной раной. Страшно двинуть стул, сделать шаг.

Она глядит людям прямо в лицо, чтобы они не смели за ней подсматривать, но как только она опускает глаза...

Через две минуты, стоя в траве, я был юным, словно спустился на какую-то звезду, где заново начиналась жизнь. И в этом новом климате, на этой почве, под этим небом я чувствовал себя молодым деревцем. Я потягивался с дороги, одолеваемый чудесным голодом. И шагал широкими пружинящими шагами, чтобы размяться после полёта, и радовался, что соединился с собственной тенью: вот что такое приземление.

Он боялся, что найдёт всё изменившимся до неузнаваемости, а теперь страдал оттого, что всё осталось прежним.

Должно быть, он стареет, если душа его требует какой-то иной пищи, кроме действия.

Достаточно ему, пилоту, просто разжать руки, и тотчас их жизнь рассыплется горсточкой праха. Фабьен держит в своих руках два живых бьющихся сердца -- товарища и свое... И вдруг он пугается собственных рук.

Свою меланхолию инспектор возил с собой, как багаж.

А для нас истинные расстояния измеряются звездами. Над мирной жизнью, над верной любовью, над любимой снова стоит Полярная звезда.

"Будет прихрамывать", - сказал хирург.
"А я ведь танцовщица..."
Съежившись у окна, за которым сереет день, ога сновп склоняется над вышиванием, в нем вкус вечности, оно делает вохможным невозможное бегство, с ним  остаются наедине, когда жизнь безысходна...Нельзя же плакать и плакать - смиряешься. И тратишь силы на труд без мечты, на белое полотно, белое - белое, как стена.

...потому что на свете нет ничего более хрупкого, чем надежда.

И все же, - ответил ему позже Ривьер, - хоть человеческая жизнь и дороже всего, но мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто еще более ценное, чем человеческая жизнь... Но что?..

Да, ей всегда были безразличны его интересы, она кокетка, пустельга. Она долго его дурачила, его, Эрлена, отдавшего ей всего себя. Но это было не так уж важно, пока от этого страдал он один, человек всегда одинок в жизни.

Так скажи мне, чего я ищу, почему, сидя у окна и глядя на город моих друзей, моих стремлений, моих воспоминаний, я тоскую? Почему впервые в жизни я не нахожу родника и мое сокровище кажется мне таким недостижимым? Что это за непонятное обетование, которое мне было дано и которое не исполняет неведомый бог?

Снова послышались голоса. Они были согреты любовью, но спокойны. Смерть поселилась в доме, и об этом знали, но ее принимали запросто, не отворачиваясь. Никакой аффектации. «Как все просто, – думал Бернис, – жить, прибирать безделушки, умирать…»

Бернис, однажды ты признался мне: «Я любил жизнь, которую не очень-то понимал, – может быть, не совсем верную жизнь. Я и сам не знаю толком, что мне было нужно, какая-то странная неудовлетворенность…»

Бернис, однажды ты признался мне: «То, чего я допытывался, таилось за каждой вещью. Мне казалось: еще усилие, и я все пойму, разгляжу наконец и унесу с собой. И вот я ухожу, взволнованный присутствием друга, лицо которого мне так никогда и не удалось раскрыть…»

– Скажите, Леру, в своей жизни вы много времени потратили на любовь?
– О, любовь, господин директор… знаете ли…
– Вам, как и мне, всегда не хватало времени…
– Да, не очень-то хватало…
Ривьер вслушивался в его голос, пытаясь понять, звучит ли в ответе горечь; но горечи не было. Оглядываясь на прожитую жизнь, этот человек испытывал спокойное удовлетворение столяра, отполировавшего великолепную доску: «Вот и все! Готово!»
«Вот и все! – подумал Ривьер. – Моя жизнь тоже готова!»

Последние истины существуют, может быть, только в книгах.