Петер Каменцинд

Что не удалось когда-то моему отцу, удалось несчастной любви. Она сделала из меня пьяницу.
Для моей жизни и натуры это было важнее, чем все то, о чем я до сих пор рассказывал. Сильный и сладкий бог вина стал мне верным другом и остался им до сегодняшнего дня. Кто еще так могуч, как он? Кто еще так прекрасен, фантастичен, мечтателен, весел и печален? Он – герой и волшебник. Он – соблазнитель и брат Эроса. Для него нет ничего невозможного; бедные людские сердца он наполняет прекрасными и диковинными поэтическими созданиями. Меня, отшельника и крестьянина, он превратил в короля, поэта и мудреца. Опустевшие челны жизни он наполняет новыми судьбами и возвращает потерпевших крушение в стремительный поток великой жизни.
Таков бог вина. Но к нему нужно относиться так же, как и к любому другому чудесному дару или искусству. Он хочет, чтобы его любили, ценили, понимали, старались расположить к себе. На это способны немногие, и он губит тысячи и тысячи жизней. Он старит их, убивает или гасит в них пламя духа. Но своих любимцев он приглашает на пиршества и возводит для них радужные мосты к островам блаженств. Когда они устанут, он подкладывает им подушку под голову, он тихо и нежно, как друг или утешительница-мать, обнимает их, когда они становятся добычей скорби. Он превращает хаос жизни в великие мифы, он играет на звучной арфе гимн творению.
И вместе с тем он – дитя с длинными шелковистыми локонами, узкими плечами и гибким телом. Он прижимается к твоему сердцу, тянет к тебе свое узкое лицо и с задумчивым удивлением смотрит на тебя большими ласковыми глазами, в глубине которых с влажным блеском, словно только что родившийся лесной источник, плещется воспоминание о райских днях и нерастраченная божественная непосредственность.
Сладкий бог вина подобен глубокому потоку, что с шумом несется сквозь весеннюю ночь. Он подобен и морю, качающему на прохладной волне своей солнце и ветер.
И когда он говорит со своими любимцами, то их оглушают шумные валы бурного моря тайн, воспоминаний, предчувствий и поэтических творений. Окружающий мир сжимается и исчезает, а душа в безмолвной радости бросается в бесконечную ширь неизведанного, где все чужое и все знакомое, где говорят на языке музыки, поэзии и мечты.

Впрочем, нет ничего более бесполезного, чем думы о том, кого любишь: они напоминают некоторые народные и солдатские песни, в которых упоминается о тысяче всяких вещей, но припев остается один и тот же, даже если он совсем не годится.
Поэтому образ прекрасной итальянки, который я ношу в памяти, хотя и достаточно четок, но тем не менее лишен массы мелких примет и черточек - они часто лучше бросаются в глаза в человеке чужом, нежели в близком.

Тот, кто десять лет прожил нa крохотном клочке земли, стиснутом с двух сторон горaми и озером, в окружении высоких вершин, никогдa не зaбудет тот миг, когдa нaд головой у него впервые рaзверзлaсь широкaя голубaя безднa, a перед глaзaми рaскинулся бескрaйний горизонт. Еще только поднимaясь нaверх, я уже был порaжен тем, что все эти скaлы и утесы, кaзaвшиеся снизу тaкими мaленькими, нa сaмом деле огромны. И вот, весь во влaсти мгновения, я со стрaхом и ликовaнием увидел эти чудовищные просторы. Вот, окaзывaется, кaк скaзочно велик этот мир!