Цитаты из книги Автопортрет у радиатора

Глупость — абсолютный антипод любви. Глупость с ее самоуверенной физиономией и неспособностью осознать себя. Живущие в дуплистом древе глупости даже не догадываются, что глупы, и этим отличаются от умалишенных: у тех случаются проблески, когда безумный хотя бы на миг осознает свое безумие. Впрочем, глупцам это знание ни к чему, ибо они торжествуют в каждом сделанном шаге, в каждом произнесенном слове, и, торжествуя, идут напролом, и, напирая, торжествуют. Бывают образованные глупцы. Бывают, и это совсем не редкость, глупцы хитрые. И почти все глупцы сентиментальны — одна пустота влечет за собой другую. И лишь одно невозможно — глупец, способный любить. Два несовместимых полюса, не терпящих друг друга. Ни связать их, ни слить воедино. Война, только война. Должно быть, они воюют от сотворения мира. А исход битвы еще далек, так далек, что впору впасть в отчаяние, ведь глупости в этом мире так привольно. В наши дни, помимо прочего, она принялась за телевидение. У глупости отличный нюх на выгодное дельце. Она всегда очень занята, трудится не покладая рук, и по своей сути (если допустить, что у нее есть суть) глупость предприимчива и драчлива. Ее не вразумить и не испугать. Глупость — это скала, которую небесная влага орошает без всякой пользы.

Беру в руки художественный альбом. Закрытая книга невероятно тяжела. А откроешь — становится легче перышка. Несколько столетий назад один монах нарисовал эти фрески на стенах своего монастыря. Налетел ветер, сдул их, будто пыльцу, и принес сквозь толщу веков в этот книжный магазин. Лики Христа на голубом фоне. Кладу книгу на стол. Я мог бы ее купить, но для чего, чтобы похоронить в книжном шкафу? Что мне действительно необходимо, кроме самых простых вещей, в которых отказано многим: крыши над головой, еды, одежды? Снова беру книгу, вдыхаю синеву. Мне легче обойтись без живописи, чем без роз на письменном столе. В последнее время я был к ним не очень-то внимателен. И они отплатили мне за это, умерев в одну ночь. Мне хочется иметь этот альбом у себя, и это желание мне не нравится. Оставляю книгу,придавленную ценой и собственной тяжестью, и нехотя выхожу из магазина. Пройдя с полкилометра, обнаруживаю над шинным заводом ту же невесомую синеву, изрезанную гофрированным железом крыши, что и на фресках монаха, такой же свет, точь-в-точь, но теперь он — дарованный. Поневоле задумаешься: отчего это художники бросают писать, а издатели художественных альбомов разоряются.

Этим утром рядом со мной по бульвару шла моя смерть. Как и я, она пряталась от солнца под платанами. Она явилась без предупреждения: внезапно я понял, что не хочу больше жить. Никто ничего не замечал. Впрочем, в этом и не было ничего примечательного. Со стороны это выглядело так: в тени платанов бредет нескладный человек, бросает в почтовый ящик пару писем, затем садится за руль и едет к родителям обедать. За столом нас было пятеро. Отец — и за спиной у него, будто поверженный ангел, отчаяние путника, заблудившегося в преклонных летах. Мать была одна, наедине с собою. А моя смерть весь обед просидела у меня на коленях. Вполне можно не хотеть жить и одновременно есть мясо с жареным картофелем. Я вернулся домой, лег на кровать. Полежал несколько минут. Потом встал, сварил кофе и открыл томик стихов. От книги шел свет. Мне показалось, что именно в это мгновение, тихо-тихо пройдя сквозь дверь, смерть ушла из моего дома. Ее час еще не настал, а может, ей вдруг сделалось дурно от красоты прочитанных строк; да, наверное, моя смерть не выносит книг, а предпочитает удушливый дурман телевизоров и радиоприемников.

Вечер в кругу семьи. Бывает, что семья нужна людям, чтобы самим уже не существовать. Бывает, но не всегда. Поистине удивительно видеть тех, чье одиночество проступает на семейном фоне, как старинные лики, писанные по золоту. Вот моя мать — все так же кокетливо не хочет фотографироваться. Сестра — вдруг словно помолодела. Отец играет с черной кошкой. Дом пронизан лучами света, он похож на корабль, где пассажиры говорят на разных языках, хотя они в этом плавании уже так давно, а в первые двадцать лет и вовсе собирались трижды в день за одним столом.

Сейчас записал новое сообщение для автоответчика: подобрал на берегу стихотворной реки несколько камешков-слов, гладких и блестящих. Что угодно, лишь бы не "сообщение". Автоответчик — лучшее, что можно было выдумать в пику телефону. Современная техника, соединяя людей, преследует одну-единственную цель — исполнять любое их желание немедленно, едва оно зародится. Способность не замечать веса и плотности времени присуща ангелам. Но любовь есть полет, и ей нужны и этот вес, и эта плотность. Лишь оттолкнувшись от них, любовь сможет взмыть к небу. И чтобы сберечь это время, я не снимаю трубку — и мой автоответчик читает стихи.

На рассвете две лилии из трех сломались, обессилев под тяжестью цветков. Я срезал ножом измученные стебли. Лоснящиеся, белые в оранжевую крапинку цветы раскрываются все больше и больше. Теперь вода сразу ударяет им в голову, а вместе с водой, наверное, и одиночество, покой, безоглядное наслаждение жизнью. Возможно, так и ты под грузом совершенств внезапно надломилась, и пришла смерть, чтобы отсечь все лишнее. Отныне свет льется тебе прямо в душу, и плоть для этого не нужна. Такое крайнее, запредельное жизнелюбие вполне в твоем духе.

Она выходит из ванной, я сушу ей волосы полотенцем, и мы беседуем. Говорим, говорим без умолку, друг с другом и с игрушками. Она ведет беседу с той непосредственностью, что свойственна ее пяти годам. Словами она, как бабочка усиками, пробует жизнь, и в этот вечер, сидя передо мной в желтом халатике, глядя мне прямо в глаза, серьезно спрашивает: "А правда, что умирают одни только взрослые, а дети никогда не умирают?" Отвечаю наобум, не для того, чтобы объяснить, а лишь бы поскорее уйти от этой темы: "Правда". Она смотрит на меня. В ее взгляде — доброе лукавство старого восточного мудреца. Помолчав, она говорит: "А помнишь девочку Софи из нашей школы, помнишь, я говорила, что она попала в аварию и умерла? Значит, ты соврал? Врать нехорошо, надо всегда говорить то, что знаешь, все как есть, даже о смерти". И она смеется и возвращается к своим игрушкам. Вечно непредсказуемый ангел жизни заглянул в ванную комнату и снова принес верный совет.