Байрон

Я не платоник, я вообще никто, но я бы предпочёл быть чем угодно, только не принадлежать ни к одной из этих семидесяти сект, которые готовы разорвать друг друга во имя любви к Господу...

Романтика одолела?
Нет, скука.

Великая суть жизни - это ощущение. Чувствовать, что мы существуем, хотя бы в страдании. Ведь только эта "мучительная пустота" влечет нас к игре, к битве, к путешествиям, к необузданному, но остро ощутимому преследованию той или иной цели, вся радость которой в волнении, связанном с достижением её.

Представление о мире, из которого складывается теперь его внутренний пейзаж, было просто. Земной шар был создан с неизвестной нам целью Богом, которому, по-видимому, нет дела до наших страданий. Люди, увлекаемые своими страстями или роком гонятся за приятными ощущениями, что разумно, или за славой, что безрассудно. Царства, империи поднимаются м падают, как волны. Все суета, кроме наслаждения.

Я чувствую себя очень счастливым, я люблю апельсины, разговариваю с монахами на кухонной латыни, которую они понимают, потому что она похожа на их латынь, хожу повсюду с пистолетами в карманах, переплываю Тахо, езжу на осле или на муле и ругаюсь по-португальски; у меня понос, меня кусают москиты. Ну, что же? Когда люди отправляются путешествовать ради удовольствия, они не должны искать комфорта.

Пока ты даешь жрать этим собакам, у них человеческие рты и глаза и даже сердца.

Мы наслаждаемся тем, что выходит за пределы обычного, хотя бы это было и несчастье.

Я считаю, что истина является главным атрибутом божества, что смерть - это вечный сон, по крайней мере для плоти.

Юность - эти время, когда условности мало понятны, и так это и должно быть; им или слепо сопротивляться, или слепо повиноваться.

В пятнадцать лет он уже испытывал мучительную потребность быть вблизи любимого существа и терпеть все, лишь бы видеть любимое лицо, слышать голос, коснуться любимой руки.

Он был начитан и ленив.

Дайте женщине зеркало и несколько конфет, и она будет довольна

Он готов был отдать жизнь за свободу Италии, в значительной степени по той причине, что любил эту страну и свободу, и в некоторой степени потому, что не любил жизни.

Но человеческое существование — суровая битва, и бывают чувствительные существа, ощущающие безвыходный внутренний конфликт; для них смерть — как бы желанное успокоение. Байрон был из таких людей. Слишком мужественный, чтобы бежать от жизни, но слишком усталый, чтобы бояться смерти, он хранил о ней среди сутолоки этого странного карнавала никогда не покидавшую мысль. Как когда-то на серых стенах Ньюстеда, пляска смерти извивалась по фризам его венецианского убежища.

Он нашёл поистине изумительное байроническое решение, сделав себя одного центром и сутью этой системы. Байрон сам был искусителем Байрона. И Байрон сам наказывал Байрона в Байроне. Байрон, он же и погибель Байрона, будет для Байрона загробной карой. …Ад существует, но он внутри нас, и живые сами погружаются в него.

Отсутствующие подобны мёртвым.

Байрон же знал многих Байронов и для него всё это было внутренним конфликтом.

Но стоит ли всё это того, чтобы о нём думать? «В конце концов есть ли сейчас на свете что-нибудь, из-за чего стоило бы подняться с кровати?»

Пусть будет так. Жребий брошен. Она хотела своей гибели. Он обещал.

Когда женщины были далеко от него, он окружал их вымыслом. И если с ними больше не встречался, они мирно занимали место в музее почивших богинь — в воображении Байрона.