Цитаты из книги Воспоминания благовоспитанной девицы

Так я обнаружила в себе эту «новую болезнь века», вскрытую Марселем Арланом в статье, опубликованной в «НРФ» и наделавшей много шуму. Наше поколение, объяснял он, не утешилось, заявив, что Бога нет; оно с прискорбием открывало, что вне Бога существует лишь времяпровождение. Я прочла это эссе с интересом, но без волнения; я-то прекрасно обходилась без Бога и если упоминала его имя, то для того, чтобы обозначить пустоту, зиявшую так же, как сияла полнота. Я и теперь вовсе не желаю, чтобы он существовал, и мне даже кажется, что, если бы я верила, я бы его возненавидела.

И все-таки я любила жизнь, любила страстно. Достаточно было немногого, чтобы вернуть мне веру в нее, в себя: письма одного из моих учеников в Берке, улыбки девочки-работницы из Бельвиля, откровенных признаний приятельницы из Нёйи, взгляда Зазы, чьей-нибудь благодарности, просто ласкового слова. Когда я чувствовала себя нужной или любимой, горизонт просветлялся и я вновь давала себе обещания: «быть любимой, вызывать восхищение, быть нужной; быть кем-то». Во мне росла уверенность, что мне есть «много чего сказать», — и я скажу.

Вот уже два года я билась в западне, не находя никакого выхода; я беспрестанно натыкалась на невидимые преграды - в конце концов у меня голова пошла кругом. Мои руки были по-прежнему пусты; я пыталась обмануть собственное разочарование, уверяя себя одновременно, что когда-нибудь буду иметь всё, и, что ничто не имеет никакой ценности; я запуталась в этих противоречиях. Но главное, я излучала здоровье и молодость - и сидела одна-одинешенька дома или в библиотеках: эта не расходуемая жизненная сила бессмысленными вихрями кружила у меня в голове и в сердце.

Но почему тогда я с тоской повторяла, что "всё суета"? По правде говоря, болезнь, которой я страдала, заключалась в том, что я была изгнана из рая детства и не нашла себе места среди взрослых. Я унеслась в абсолют, чтобы с высоты взглянуть на мир, который меня отвергал; теперь, если я хотела действовать, творить, самовыражаться, нужно было спускаться с высот, но своим презрением я уничтожила этот мир и находила вокруг себя лишь пустоту. По сути дела, я ещё ни к чему не приложила руку. Любовь, действие, литературное творчество - везде я ограничивалась тем, что перетряхивала в голове понятия; я абстрактно отрицала абстрактные возможности и из этого делала вывод, что действительность удручающе ничтожна.

Formerly, I had been quite satisfied with myself, but I had taken very little trouble to increase my self-knowledge; from now on, I would stand outside myself, watch over and observe myself; in my diary I had long conversations with myself. I was entering a world whose newness stunned me. I learned to distinguish between distress and melancholy, lack of emotion and serenity; I learned to recognize the hesitations of the heart, and its ecstasies, the splendor of great renunciations, and the subterranean murmurings of hope. I entered into exalted trances, as on those evenings when I used to gaze upon the sky full of moving clouds behind the distant blue of the hills; I was both the landscape and its beholder: I existed only through myself, and for myself. I was grateful for an exile which had driven me to find such lonely and such lofty joys; I despised those who knew nothing about them, and was astonished that I had been able to exist so long without them.

I found release in reading as I had once done in prayer. Literature took the place in my life that had once been occupied by religion: it absorbed me entirely and transfigured my life The books I liked became a Bible from which I drew advice and support; I copied out long passages from them; I memorized new canticles and new litanies, psalms, proverbs, and prophecies, and I sanctified every incident in my life by the recital of these sacred texts. My emotions, my tears, and my hopes were no less sincere on account of that: the words and the cadences, the lines and the verses were not aids to make-believe: but they rescued from silent oblivion all those intimate adventures of the spirit that I couldn't speak to anyone about; they created a kind of communion between myself and those twin souls which existed somewhere out of reach; instead of living out my small private existence, I was participating in a great spiritual epic. For months I kept myself going with books: they were the only reality within my reach.

Philosophy had neither opened up the heavens to me, nor anchored me to earth; all the same, in January, when I had mastered the first difficulties, I began to take a serious interest in it. I read Bergson, Plato, Schopenhauer, Leibnitz, Hamelin, and, with passionate enthusiasm, Nietzsche. I was excited by a host of problems: the values of science; life, matter, time, art. I had no fixed ideas of my own, but at least I knew that I rejected Aristotle, Saint Thomas Aquinas, Maritain, and also all empirical and materialist doctrines

Rejecting all clichés and commonplaces, they disdainfully refused to accept the wisdom of their elders whose failure they had witnessed, but did not attempt to find another to take its place; they preferred to insist that one should never be satisfied with anything: theirs was a worship of restlessness. Every smart young man was an apostle of restlessness; during Lent in 1925 Father Sanson had preached in Notre-Dame on "Human Restlessness." Out of disgust for an outworn morality, the most daring went as far as to question the existence of Good and Evil; they were admirers of Dostoevski's "possessed" creatures; Dostoevski became one of their idols. Certain ones practiced a disdainful aestheticism; others adopted immoralism.