Цитаты из книги Орельен. В двух томах. Том 1

Тот, кто одержим жаждой абсолюта, тем самим полностью отказывается от счатья. Даже самое упоительное счастье неспособно сопротивляться этому вихрю, смерчу, этим ненасытным притязаниям! Ибо критическая машина чувств, эта цепная реакция сомнений поражает все, что делает человеческое существование хоть мало-мальски сносным, все, что можно назвать климатом сердца. (...) Этим же недугом поражены люди, которые ничего не любят ( хотя они никогда не признаются в этом ) и которые любой красоте, любому благородному безумию противоставляют своё безчеловечное ,,нет", идущее опять-таки от жажды абсолюта.

(...) Тот, кто заражен жаждой абсолюта, может быть юродивим, сумашедшим, гордецом или педантом, но счастливым быть не может. Его требования ко всему, что может принести счастье, не имеет границ. В ярости, обращенной против себя самого, он разрушает то, что могло бы стать его радостью. Он лишен даже ничтожнейшего таланта быть счастливым. Позволю себе добавить: Что он все же наслаждается этим самоистреблением. Что к своей напасти он примешивает бог знает какую идею достоинства, величия, морали---в зависимости от образа мысли, воспитания, нравов, условий окружающей среды. Что вскус к абсолюту приводит к головокружительной бездне абсолюта. Что соправаждается этот недуг известным состоянием экзальтации.

Утверждать-то утверждал, но… Не желая кривить душой перед самим собою, Орельен признавался, что это была лишь удобная отговорка, ширма и, укрывшись за ней, можно раз и навсегда оградить себя от назойливого любопытства и расспросов… Обычно считается, что мужчина, достигший тридцатилетнего возраста, уже определился и его дальнейшая жизнь пойдет тем же путем, что и у сотен других. Во всяком случае, без особых отклонений. Те же, кто не подчиняется этому правилу, обычно вызывают раздражение друзей и знакомых, внушают им беспокойство. Конечно, если у человека нет какого-нибудь видимого изъяна или скрытой неполноценности. К тому же есть мужья, которые этого не одобряют. Холостяк, не имеющий постоянной связи, тот же сатана. Достаточно было посмотреть, как Орельен меряет взглядом женщин, чтобы понять размеры грядущей опасности. Конечно, он, вовсе не был донжуаном, но другие-то об этом не знали. Когда мужчина, что называется, «свободен от постоя», это ему не прощается; его с трудом переносят другие мужчины, особенно же если он на семь-восемь сантиметров выше всех прочих, плечи у него шире, а повадки человека, который ничем не дорожит.

К этому времени Орельен уже больше ни во что не верил. Война слишком затянулась. Особенно для того, кто два года терпеливо сносил тяготы казарменной жизни. Состояние воинского духа было самое плачевное. Не только среди солдат, но и офицеров. И не мудрено: вам беспрерывно твердят, будто фрицы помирают с голоду, и вас же того и гляди укокошит немецким снарядом. И все одно и то же, все та же несменяемая декорация — и в Вердене, и в Артуа, и в Шампани. Да еще зима. Все это вместе взятое и побудило Орельена, когда началась вербовка добровольцев на Восток, пойти и записаться. Дарданеллы так Дарданеллы. Хоть пейзаж там по крайней мере не такой богомерзкий. Если говорить откровенно, верил ли он в кого-то или во что-то? Лучше вообще не слишком терзаться проклятыми вопросами. Все, кто забивал себе голову подобными бреднями рано или поздно кончали плохо. Таким-то и сносит башку с плеч. Грызешь себя. Твердишь себе, что не выберешься, — и действительно не выбираешься.

Существует некая всепожирающая страсть, и нельзя описать её обычными словами. Она сжирает того, кто осмеливается её созерцать. Тех, кто пытается вступить с ней в схватку, она схватывает сама. Несдобравать тому, кто попытается её понять. Имя её произносят с трепетом; эта страсть---жажда абсолюта. (...) Страсть эта распространена силнее, чем обычный грипп, и ежели её легче распознать, когда она поражает возвышенные души, она , тем менее принимает и самые низменные формы нанося непоправимый ущерб ничем не примечательным заурядным натурам, так называемым сухарями, людям, обделенным природой.