Цитаты из книги Нетерпение

Гибли лучшие, народ дичал, тупел, и страшной угрозой вырастал кулак в деревне и капиталист в городе. Тургенев давно еще — когда угроза была лишь в намеке — сказал, что русский мужик носит зародыши такой буржуазии в дубленом тулупе,— что твои немцы! Они общину и пожрут, дубленые тулупы. И — страну разорвут, на куски растащат, дай им волю. Никакие умственные, интеллигентские силы не спасут общину от мироедства, ибо когда еще скажется эта долгая, муравьиная копотня, а тут — наскок, проворство, русские немцы окореняются не годами, а неделями.

Было, было, сохранилось в преданиях, в драгоценном опыте: исконный славянский совет, свободная говорильня, право всех и каждого кричать свое мнение, то самое вече, которое изумляло византийцев, высшее русское благо, раздавленное татарской пятой, и все же перемогшее татарщину, воскресшее могучей республикой, с колоколом на торговище, с правом каждого звонить в него, требовать суда и совета, и вновь растерзанное своими же российскими злодеями. Крестьянская община, говорили историки, есть сколок того утерянного рая, древней русской вольности. Народ зачем-то берег эту память. Так вот: вернуться в великую годину к своему идеалу, к жизни по закону и по правде. Но так же, как у древнего народовластья оказались слишком немощные мышцы для борьбы с железным Ивановым кулаком, так и община оказалась слаба — призрачно слаба! — для того, чтоб возлагать на нее хоть какие-то надежды в схватке с самодержавием. Она была тенью прошлого, музеем, где хранились забытые обычаи и печальные мечты.

Они наплевали на все, чем жили прежде, покинули дома, забыли родителей. Им казалось, что революция близка, социальный взрыв неминуем: стоит только тронуть пучину народную, всколыхнуть ее, расшатать. Где-то дают "Прекрасную Елену"? Граф Толстой написал новый роман? Это, что ли, про барыню, изменившую мужу? Шепот, робкое дыханье, трели соловья? Все вздор и невозможность - пока рабочие на фабриках по двенадцать часов, три губернии голодают, крестьянство обмануто, выкупные платежи непосильны, и грядет главное страшилище, сатана: капиталист. По камерам ходило стихотворение, сочиненное кем-то из арестантов: "Стук по стенам, стук по трубам, ночной разговор. Заседания по клубам, в воздухе - топор... Жизнь без дела и движенья, в камере мороз, и желудка несваренье, и понос, понос..." Вот и все, на что сгодился Фет.

"Какое добро народу сделали вы вашей хваленой пропагандой, книжонками и листками? - кричал тесть, багровея, размахивая короткими, панскими, по наследству от панов доставшимися ручками. - А мы, презренные либералишки, земские краснобаи, делаем добро реальное! А не метафизическое! Народу не нужны журавли в небесах, дайте ему синицу в руки". Андрей, озлившись, тоже орал: "Да вашего добра народ не заметил! Все это чепуха, капля в море!" "Но если такую каплю во благо народа будет отдавать каждый..." "Благоустройство тюремной камеры! Вы кладете половички на каменный пол и вешаете занавески на окна". "А что вы предлагаете?" "Разбить на окнах решетки, а не вешать на них занавески". "Да как вы это сделаете, сударь мой?" "Я еще не знаю!" И правда, не знал. И не знает, кажется, до сих пор.