Наши человеческие истины

Все демократии, и древние и современные, зижди­лись на двух политических принципах. Во-первых, суве­ренный народ не правит, а им правят другие: либо силой, либо хитростью. Так что суверенный он только по назва­нию. Во-вторых, если министр или иной управляющий суверенным народом хочет проводить меры, которые по­лагает хорошими, то он должен отвлекать или же более или менее обманывать народ. Там, где народ обладает достаточ­ной политической силой, чтобы власть искала его располо­жения, правитель должен держать его в довольстве и раз­влекать. Даже римские императоры считали целесообраз­ным обеспечивать римской черни рапет et circenses — в современном варианте, пособия и скачки. Разумеется, ны­нешний правитель обладает гораздо более мощными ме­ханизмами воздействия на сознание публики, чем древ­ние. С помощью радио он может обратиться ко всему ми­ру. С помощью прессы может ежедневно внушать людям то, что ему требуется, и так, чтобы они не подозревали об источнике своих взглядов и убеждений.

Правда, в той или иной мере одобрением народа пользуется любое правительство; иначе оно бы не уцеле­ло. Но одобрение это зачастую молчаливое и пассивное или только кажущееся, особенно в странах, где с народом не консультируются или консультируются для вида. Сле­довательно, реальное преимущество демократической формы правления в том, что она предполагает и требует гораздо более активного одобрения со стороны управляе­мых. Чтобы демократия функционировала успешно, не­обходимо, чтобы массы активно интересовались полити­кой и стремились получить хорошее правительство. Там, где эти условия не выполнены, в демократических фор­мах нет ничего, что помешало бы демократии опуститься очень низко на шкале ценностей.

Не хватает у них и смелости сказать народу, который они так долго одурманивали военной пропагандой, что все это устарело и продолжаться не может, что орши национа­лизма обходятся слишком дорого и должны прекратиться и что попытки каждого государства замкнуться в себе ве­дут не к безопасности, а к разорению и нищете. Ни один политик не решился твердо сказать народу, что весь мир не может увеличивать экспорт, сокращая импорт, и нигде, по-видимому, народ этого еще не понял. Недостаток смелости виной тому, что не было ясного и быстрого послевоенного урегулирования, что непосильные военные долги и репа­рации продолжают висеть и уже не первое десятилетие от­равляют международные отношения.

За все эти ошибки придется платить. Народы за них уже платят, но не избежать этого и правителям. Таков смысл сползания от демократии к диктатурам и другим монструозностям политической организации. И если бос­сы хотят уцелеть, то пора им взяться за ум и всерьез заду­маться о настоящей реформе демократии. Если мы опреде­лим демократию как форму правления, при которой прави­тели действительно консультируются с народом, прежде чем принять решение, которое считают наилучшим, то ста­нет очевидно, что такие настоящие консультации случают­ся редко. Чаще всего в так называемых демократиях они неискренние и показные. В оправдание демократии можно сказать то же, что в оправдание христианства и сухого зако­на: «демократия не провалилась, потому что она еще не со­стоялась!». Причина во всех трех случаях, разумеется, одна и та же. Демократия трудна. Эта форма правления требует бдительного, умного и просвещенного общественного мне­ния в политике, сопротивляющегося дурманам и отвлече­ниям, активного интереса к общественным делам и твердо­го желания узнать всё необходимое для верного суждения об общественных проблемах. А подлинно демократичес­ким будет такое правительство, которое потребует и полу­чит активную поддержку этого общественного мнения.

Но чем же, в конце концов, является эта идея нацио­нальности, которой так увлекся современный мир и платит за нее нечеловеческую цену, жертвуя всеми естественными благами жизни? На деле, единственной функциональной основой национальности является, по-видимому, язык. Не происхождение: пример Америки показывает, что сильное национальное чувство может объединять людей самого разного происхождения. Не раса: в Европе, по крайней ме­ре, она, по большей части, миф; все европейцы — смесь, и смесь приблизительно одних и тех же ингредиентов. И уже не религия, как было в христианской Европе. Пока христи­анство на Западе не подорвала Реформация, а на Востоке — последняя война.

Но в качестве основы для исключительного национа­лизма язык не пригоден по той простой причине, что мож­но усвоить не один язык, а значит, приобрести не одну наци­ональность, —если считать язык ее критерием. Общность языка, конечно, способствует обмену идеями, но она отнюдь не фундамент для политической общности. Римская импе­рия простояла много веков, хотя имела два официальных языка; а Венгрия была сравнительно спокойной страной до 1848 года — пока ее многочисленные национальности со­глашались использовать в качестве официального языка латынь. И наоборот: если людям позволено овладеть многи­ми языками, язык уже не может служить критерием нацио­нальности, а становится инструментом интернационализ­ма. Поэтому изучение языков благоприятствовало бы не только международному взаимопониманию и коммерции, но также индивидуальному развитию и политическому уре­гулированию.

Есть в Европе уникальная и аномальная страна, где национальное чувство не основано ни на религии, ни на географии, ни на силе; при этом оно не менее подлинное, здоровое и патриотическое, чем у любого другого народа, ибо основано на справедливости и взаимной терпимости.

Швейцарцы, наверное, самый спокойный и благо­получный народ в Европе и единственный народ, кото­рый искренне осудил внутренние ссоры и внешние вой­ны. Это, в сущности, единственный европейский народ, который открыл секрет европейского мира и процветания и решил проблему европейской политики. Решил ее бла­годаря природному уму и здравому смыслу, а не случай­ным преимуществам или особым ресурсам. Он был разде­лен горами, религией, языком, историей, он был окружен более крупными и мощными соседями, претендовавшими на его землю и ее обитателей. И, однако, швейцарцы удер­жались вместе и достигли союза.

Как они этого достигли? Проявив справедливость и взаимную терпимость, о чем я уже сказал, и проявив волю к сотрудничеству. Швейцарские немцы, швейцарские фран­цузы и швейцарские итальянцы способны к сотрудничест­ву и сотрудничают потому, что никто из них не стремится господствовать над другими, но каждый уважает индивиду­альность и права другого, определенные федеральной кон­ституцией. Вдобавок, владение всеми национальными язы­ками для швейцарца — предмет гордости, что делает его бо­лее образованным человеком, способным лучше понять чужую точку зрения и лучше вести дела с немцами, французами и итальянцами за рубежом. Так не вправе ли мы ска­зать, что швейцарцы — единственный здравый и мудрый народ в Европе и что единственный способ решения евро­пейских политических проблем указан ими?

Теперь посмотрим на механику консультации с на­родом, обращения к нему. Всеобщие выборы объявляются, когда премьер-министр распускает парламент. Естествен­но, он делает это в момент, наиболее удобный для себя и своей партии, — когда, по его расчету, он может поставить перед избирателями такой вопрос, который они поймут и в котором поддержат его, а значит, вернут его к власти. Но по этой же самой причине его оппоненты постараются за­путать вопрос, увязав его с другими. Ни та, ни другая сто­рона не раскрывают всех своих карт, и чаще всего электо­рат соблазняют в последнюю минуту ложью или полу­правдой, то есть благополучно обводят вокруг пальца. Когда шумиха кончилась, никто уже не может твердо ска­зать, за что, на самом деле, народ голосовал и чего он же­лал. Если обращение к народу принимает форму референ­дума о законах, уже принятых законодателями, то его лег­ко дискредитировать, сформулировав вопросы так темно и сложно, что избиратели их не поймут или заподозрят ка­кой-то обман. В то же время, попытка получить прямую санкцию народа на законодательные меры может закон­читься провалом: если избирателей спрашивать обо всем, они, в конце концов, перестанут голосовать и будут отвер­гать все законы с отвращением. Короче говоря, принцип демократической власти состоит в том, что народ должен быть обманут любым способом, хочет он того или нет.

Не может быть истины и единственной. Она неиз­бежно связана со временем, местом, людьми и целями. Спрашивать, в чем истина вообще, так же нелепо, как спрашивать, сколько вообще времени. Мы знаем, что по­следний вопрос бессмыслен, если не указано, где, по како­му стандарту и для какой цели осведомляются о времени. Мы знаем, что на поверхности земного шара в любой мо­мент сосуществуют все времена суток. Если же мы мыс­ленно удалимся от этой привилегированной сферы, то столкнемся с бесконечностью времени, а «раньше» и «позже» сделаются совершенно относительными и безна­дежно перепутаются. Мы привычно полагаем, что время нам показывают самые большие и внушительные часы в округе. И, применительно к нашим целям, мы, возможно, правы. Но если мы плывем через Атлантику в Европу и упустили из виду, что здесь надо жить по корабельным ча­сам, а они переставлены на три четверти часа вперед, мы можем опоздать утром к завтраку. Если мы немного зна­комы с астрономией, то знаем, что астрономы наблюдают и используют три или четыре разных времени, и что еще до того, как придумали «летнее время», «стандартное вре­мя» обычной жизни было искусственным продуктом соглашений и договоренностей. А точность измерения вре­мени явно соотносится с целью. В большинстве случаев знать время с точностью до секунды нам так же не нужно, как знать расстояние с точностью до миллиметра.

Положение с истиной — вполне аналогично. «Исти­на» — это всегда истина, зависящая от места и времени, от того, где и когда ее провозгласили. Она зависит от того, кто ее высказал, и от его слушателей, от целей, от проблем и от состояния ума его и слушателей. «Истинно» — всегда «ис­тинно для...» так же, как «благо» — всегда «благо для...». Представление о том, что истина может быть абсолютной и независимой от обстоятельств и от ее использования, фан­тастическим образом игнорирует все детали ее генезиса и ее актуальную функцию.

Излишне говорить, что эти способы применимы и к суверенному народу. В положении народа нет ничего тако­го, что защитило бы его от этого надувательства, которым занимаются в данном случае бюрократы совокупно с поли­тиками. Все формы почтительности могут быть соблюде­ны, но «народ» все равно легкая добыча. В массе суверен­ный народ таков, каким его изобразил Платон в «Государ­стве», — он благонамерен, но невежествен и глуп. Будучи невежествен, он не знает, как решать сложные вопросы, от которых зависит его благосостояние, — скажем, золотого обеспечения, тарифов, внешней политики. Будучи ленив, он и не желает их решать, потому что это скучно. Он падок до развлечений, и внимание его легко отвлечь всякой вся­чиной, в изобилии поставляемой кинематографом и прес­сой (форменной сворой алкивиадовых собак) с одобрения демагогической власти. В действительности у несчастного народа-суверена так же мало шансов разумно распорядить­ся общественными делами, как у самого глупого царя.

Но чтобы раскрыть механику этого искусства, надо прежде прояснить само понятие демократии. Демократия это не такое устройство, когда народом управляет народ и в интересах народа, как народу часто внушают. В разви­тых демократиях это, скорее, такая форма, когда народом управляют политики и в интересах политиков; но, во вся­ ком случае, это форма правления. Как таковая, она конку­рирует с другими формами правления и стремится оправ­дать себя тем, что обеспечивает лучшее управление. У нее есть свои преимущества и недостатки, и людей, по край­ней мере, разумных людей, волнует, действительно ли это самое лучшее управление, какое возможно. Одно из ее преимуществ состоит в том, что правителю чаще всего очень полезно знать заранее, как отнесутся люди к его ме­рам; полезно поэтому посоветоваться с народом и соот­ветственно определить свой курс. Кроме того, как было мудро замечено, легче считать головы, чем разбивать.

Сегодня все цивилизованные общества заражены мно­гими пороками, которые способны погубить их, если не будут искоренены. Перечислю некоторые. Демократии и большинству форм свободы серьезно угрожают некомпе­тентность и (разного рода) нечестность тех, кто находит­ся во главе общества. Если — что не исключено — демо­кратиям на смену придут коммунистические и фашист­ские тирании, то повинны в этом будут прежде всего безрассудства демократий. Образование в большой мере заражено педантизмом и подорвано своей моральной не­эффективностью. Религия парализована практически — своей неспособностью претворить теорию в практику — и скована теоретически расплывчатыми формулами, в большой мере утратившими прежний смысл, а ее защит­ники не сумели согласованно наполнить их никаким дру­гим. Затем, война — некогда спорт королей, а ныне кош­мар народов. Но нигде правители не предпринимают эф­фективных шагов, чтобы помешать ее повторению, и очень возможно, что следующая мировая война (Армагед­дон) покончит с нашей цивилизацией.