Рецензия на книгу

• 

  ALYOSHA3000

  15 августа 2018

  Труды и котодни

  Ни по аннотации, ни по предисловию Водолазкина нельзя понять, что «Дни Савелия» не просто выходят из разряда лубочных псевдофилософских и квазилирических романов про бедных-милых-распрекрасных кошек-собачек, но и даже не стоят рядом с ними. По пунктам раскиданы ответы на вопросы о том, что собой представляет книга Григория Служителя, о чем она и почему ее нужно читать.

  1) Пересказ сюжета в двух словах звучит более чем скучно: жизнь от рождения до смерти кота Савелия (Августа, Темиржана, Жиля и т.д. – в зависимости от хозяев). Только вот таких перипетий не знал, наверное, еще ни один кот на свете.

  2) Стиль автора – то, ради чего следует читать «Дни Савелия» в первую очередь. По-ремарковски афористичный язык; мощный философско-лирический пласт без всяких «псевдо-» и «квази-»; постоянно реализуемый шкловский прием остранения, лишь вскользь упомянутый Водолазкиным; здоровый юмор. Всего не перецитируешь. Самое емкое:

  
  Разбитая кружка, так сказать, переполнила чашу ее терпения.
  Я, кот, оказался козлом отпущения.
  Месяц в небе был юн и мусульманист.
  Вот она, бритва Оккама в лапах кота Шредингера.

  3) Последняя цитата хорошо иллюстрирует поистине дьявольское всеведение главного героя. Ему доступна вся культура человечества, вся его история, причем не только в общем смысле, но в локальном – Савелий, кочуя из дома в дом, раз за разом превращается из рассказчика в повествователя (думается, он знаком и с теорией литературы), чтобы с точностью до мелочей изложить биографию каждого из своих хозяев. То же он проделывает и с судьбами друзей и знакомых. Кстати говоря, в романе богатая галерея животных характеров – тут и сумасшедший пти-брабансон, и кот-гомосексуал, и кого только нет. Тем не менее Савелий, впитавший в себя еще до рождения всю мудрость Вселенной и имеющий соответствующий словарный запас, может не знать, например, как называется валерьянка.

  4) Валериановые трипы не просто так заняли целый пункт. Они изумительны.

  5) Савелий вставляет замечание в замечание – и не забывает отметить использование при этом двойных скобок; восторгается мелодией – и далее приводит нотный стан, чтобы читатели «послушали сами»; рассуждает о многоточиях («Благословенны времена, когда многоточиями сочинители прошлого усеивали страницы своих повестей, так что читатель недоумевал, ошибка ли это набора, цензура, или автор просто забыл, что хотел сказать») – и следующие три строки выделяет под многоточия. Но забыть о постмодерне не дает главным образом целая глава, помещенная в середину «Дней Савелия», когда «следы героя потеряны» и в истории «наметился провал». Называется она «Записи Белаквина» (неизвестного читателю – да и вообще никому – художника) и представляет собой штук 10 рассказов, которые не объединяет ничего, кроме ключевой мысли о низости и суетности человеческой жизни. Среди них есть великолепная реминисценция гоголевской «Шинели» – лучшая вещь в главе и, пожалуй, во всем романе.

  6) В каждом слове (не столько в савелиевском, сколько в авторском) чувствуется такая онтологическая радость и такое упоение жизнью во всех ее проявлениях, что становится очевидным: всепоглощающее восхищение, по Служителю, и есть рецепт подлинного счастья.

  
  Какие они были счастливые люди, эти художники, несмотря на нищету, болезни, страдания, безысходность! Какая у них была любовь к жизни! Они были счастливы, сами того не зная. Как много в их жизни было восхищения.

  Не таким уж парадоксальным образом жизнь Савелия не заканчивается с его смертью, после которой ему просто-напросто некуда было деться, как и сбившему его грузовику – и самому Служителю.

  111 понравилось

  6,2K