Рецензия на книгу

Сергей Соловьев

Николай Цимбаев

(0)

JohnMalcovich
5 августа 2018
Сергей Михайлович Соловьев – крупнейший русский историк, профессор, ректор Московского университета. Подвигом стал его тридцатилетний труд над созданием 29-томной «Истории России с древнейших времен». Вот что написано в краткой аннотации к данной книге. Ее автор, Николай Иванович Цимбаев честно попытался собрать как можно больше фактов из биографии Сергея Соловьева. И вот какая картинка складывается, если попробовать отстраниться от восторженных эмоций и взглянуть на все с нейтральной точки зрения. Сперва краткие факты:
Сын священника, который оказался не закостенелым попом и пошел навстречу желанию сына. В 1833 малолетний Соловьев был выписан отцом из духовного звания и определен в Первую московскую гимназию. Ему было суждено стать первым из семейства Соловьевых, кто не пошел по церковной стезе. Место первого ученика – а первый ученик сидел за первой партой – Сергей занял в четвертом классе и сохранил за собой до выпускного седьмого класса. Был набожен. Не решив задачи, молился, чтобы не спросили, - и действительно не спрашивали. «Религиозности было много, но христианства было мало» - признавал он сам позднее. Осенью 1838 Сергей Соловьев надевает форму студента Московского университета. Поддавшись влиянию определенных личностей в университете, Соловьев начинает высказываться в пользу двух утверждений:
На русский народ, в силу его особых качеств, возложена священная обязанность «быть вечным восприемником народов при святой купели крещения во Христе. Россия призвана воспитывать дикие народы Азии и играть по отношении к ним цивилизующую роль.
Мыслительное рассматривание истории следует делать по системе построенной Гегелем. Именно Гегель доказал (!), что всякий народ должен иметь свою историю и, следовательно, должен иметь свою философию истории.

Это было время, когда на Гегеля была общая мода. Фраза «все враги Гегеля – идиоты» пользовалась большим успехом. В народе ходили частушки:
В тарантасе, в телеге ли
Еду ночью из Брянска я,
Все о нем, все о Гегеле
Моя дума дворянская.
Студенты переписывали себе в тетрадки цитаты из статьи Чаадаева, которая, несмотря на жестокую цензуру, каким-то образом была напечатана в популярном журнале. Каждое предложение статьи вбивало своеобразные постулаты в головы впечатлительных студентов. «Мы ничего не выдумали сами и из всего, что выдумано другими, заимствовали только обманчивую наружность и бесполезную роскошь… Несмотря на название христиан, мы не тронулись с места, тогда как западное христианство величественно шло по пути, начертанному его божественным основателем. Мир пересоздавался, а мы прозябали в наших лачугах из бревен и глины. Не для нас совершались новые судьбы человечества; не для нас, христиан, зрели плоды христианства». В русской общественной мысли Чаадаев был первым, кто высказал положение об отсталости России, причины которой он усматривал во влиянии православия, унаследованного от «жалкой, глубоко презираемой» европейскими народами Византией. Часть общества поддержало идею отсталости России и противопоставление России и Европы входит прочно в общественное сознание. Соловьев начинает сам переводить и анализировать статьи Чаадаева (написанные на французском) и находит несоответствия в переводах, которые публикуются в России и в тексте оригиналов. Слово революция, например, постоянно заменялось словом успех. Цинизм ситуации был в том, что Чаадаев не стеснялся признаваться в том, что не являлся сам католиком. Благодаря Чаадаеву Соловьев начинает осознавать историю своим призванием. Хороший мыслитель, а Чаадаева он считал хорошим мыслителем, должен сосуществовать с хорошим историком. Беда в том, что общество еще не созрело для этого. Источник российских бед Соловьев начинает видеть в том, что общество не возражает мыслителям, а призывает на его голову правительственные кары. В цепи личность-общество-государство среднее звено – слабейшее. Соловьев окончательно решает посвятить себя русской истории. Он начинает слушать лекции профессора русской истории Михаила Петровича Погодина. Погодин пытался искать исторические доказательства по образцу математических теорем. Соловьев становиться его учеником, работает в погодинском собрании древних рукописей, знаменитом Древлехранилище, которое пополнялось постоянно. Именно здесь Соловьев познакомился с неизвестной ранее пятой частью «Истории России» Василия Татищева. Соловьев максимально сближается с учителем и по иронии судьбы ему придется стать тем, кто столкнет Погодина с шахматной доски университета. Но это будет гораздо позднее. А пока, Соловьев соглашается выехать за границу и поработать домашним учителем при детях графа Александра Строганова. Любовь к русской истории и старине должна пройти проверку на прочность в Германии. Соловьев ходит на лекции Ранке, которого Маркс называл «танцующим карликом». Впрочем, сам Соловьев назвал его «пьяной обезьяной, коверкавшейся на кафедре». Смысл формулы Ранке был прост – задача историка показать, как было на самом деле (wie es eigentlich gewesen war). Но Соловьев не видел в этом смысла. Ни Германия, ни Франция не вызвали в Соловьеве такого восторга, как Бельгия. Эта страна стала для него доказательством того, «что свобода совместима с религиозностью, и что народ, дельный по преимуществу, всегда религиозен». Пока Соловьев размышлял над религиозностью народов, в Европе прокатился бум книги маркиза де Кюстина, который побывал в России и даже пообщался с царем. Кюстин прямо написал, что роль России сводится к тому, чтобы быть «…пустыней без покоя, тюрьмой без отдыха». Побывав там, начинаешь «чувствовать всю свободу, предоставленную народам в других странах Европы. Когда наши дети вздумают роптать на Францию, скажите им: поезжайте в Россию! Каждый, близко познакомившийся близко с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране». Соловьев, будучи в Париже, выбирает тему для своей магистерской диссертации по русской истории. Его привлекали Иван III и Иван Грозный. Но материалы брать негде. Только у Александра Тургенева можно брать старые бумаги, относящиеся к русской внешней политике. Соловьев решает написать сравнительно-историческую работу о борьбе родового и дружинного начал у народов Европы и Азии. Строганов, который хорошо относился к Соловьеву начал торопить его с возвращением на Родину. В России его ждала кафедра русской истории Московского университета. Строганов всерьез взялся за дело и решил похлопотать о том, чтобы Соловьеву досталось место Погодина, его учителя. Жестокость ситуации была в том, что рецензировать диссертацию заставляли самого Погодина. Погодин пишет, что «на диспуте говорят мои мысли, а хоть бы кто вспомнил обо мне. Перед диспутом мне сказали, что распущен слух о намерении моем восстать на Соловьева, могут студенты быть подговоренными. Несчастные! Что я вам сделал, кроме пользы!». Естественно, в таких условиях защита прошла красиво. За магистерской последовала и докторская защита. Вскоре профессор Соловьев среди студентов слывет талантливым лектором, но гордецом. Лекции он читает, закрыв глаза и никогда не смотрит на студентов. Соловьев сотрудничает с «Современником», печатает там статьи. Правда, сетует на цензуру. Часто пишет рецензии. Рецензия на книгу «История русской церкви: период патриаршества» Соловьев пишет с особой злостью. Церковников и славянофилов он не жалует. Первый том «Истории России с древнейших времен» создавался Соловьевым несколько лет. Он сам признается, что писать пришлось о нелюбимых начальных временах и о расселении славян. Одним словом, о том, в чем был искушен его учитель Погодин. А дальше Соловьев укладывается в год – каждый год выходит новый том. Первый том был выпущен в августе 1851. Отзывы на него были очень отрицательными. Историю Соловьева называли «фантастичной» и «в высшей степени слабой». Вместе с тем, все отметили стремление нового историка вдвинуть всю историю в некую систему, как в тиски, «как будто это возможно и даже необходимо». Даже некогда близкий друг Аксаков сказал: «История России» имеет характер собранных исследований, не более. История г. Соловьева – не история». Соловьев, устав от споров, принимает решение – раз место профессора, он добыл «с бою» то и удержать его должен с боем. Он торопливо выпускает один том за другим. Если применить простую математику, то не совсем понятно, как ему удавалось перерабатывать, как он заявлял архивы и выпускать каждый год примерно 300 страничный том. Помощников у него не было. Почему? Это хороший вопрос – возможно выборки в архивах были сделаны не объективно. Одно время архив доставлялся простым извозчиком Соловьеву на дом. Однажды, несколько пачек якобы выпали и пропали… Первые тома истории Соловьева были пропитаны антипогодинскими настроениями. Он стремился к тому, чтобы никто не смел сказать, что университет проиграл, отказавшись от услуг Погодина. Но ни о каком историческом объективизме в таком случае не может быть и речи. В некоторых комментариях к первому тому, Соловьев называет Погодина по имени и упрекает в том, что тот «вслед за Полевым не хочет принимать слов летописца в строгом смысле». Соловьев недоумевает, почему те же люди, которые с восторгом приняли девятый том «Истории» Карамзина, где смаковались «ужасы» Иоаннова царствования, сдержанно отнеслись к его «Истории». А ведь сам Соловьев говорил когда-то, что Карамзин, «чтоб помирить (людей) со своей историей, бросил им искаженный, рассеченный пополам труп Ивана Грозного».
Всего Соловьев написал 29 томов, последний из которых остался неоконченным. Он добился каким-то образом от Александра II разрешения на разработку секретных архивов. Однозначно с каким-то условием, но никто о нем не узнает. Ведь верить в то, что в период правления династии Романовых возможно напечатать правдивое изображение исторической реальности времен правления Ивана Грозного, равносильно тому, что В.И. Ленин позволит печатать собрания сочинений дифирамбов в адрес Николая II.
Стиль передачи Соловьевым того или иного исторического события хорошо виден по примеру описания им конфликта между Петром I и царевичем Алексеем. Оказывается, «отец, которому по природе его были более всего противны домоседство и лежебокость, во имя настоящего и будущего России требовал от сына внимания к тем, средствам, которые могли обеспечить России приобретенное ею могущество. Вследствие этого и возникли изначала печальные отношения между отцом и сыном, между мучителем и жертвою, ибо нет более сильного мучительства, как требование переменить свою природу, а этого именно и требовал Петр от сына». Вот такой вот синоним слова «убийство» от Соловьева.
Отдельно следует остановиться на отношении Соловьева к Крымской войне. Оно характеризует его далеко не с лучшей стороны. Он сам пишет: «… мы были убеждены, что только бедствие, и именно несчастная война, могло произвести спасительный переворот, остановить дальнейшее гниение…». Соловьев пишет эти слова и не ощущает, что его душа давно загнила. Еще с того давнего времени, когда он начал трактовать историю по своему усмотрению. Жизни русских людей, на алтаре «западных цивилизаций» в Севастополе ничуть не волновали историка Соловьева. Он верил в то, что Александр II добьётся «честного мира». Как человек с таким мировоззрением может считать себя аналитиком истории или просто историком – не понятно. Ставить захват Севастополя на одну чашу ценностей с оставлением Москвы в 1812 году – это за гранью разумного. Впрочем, Соловьев часто надеялся на осуществление пустых мечтаний. Россию он хотел видеть в рамках единой европейской христианской цивилизации, а того, что западные цивилизации считали Россию дикой страной – предпочитал не видеть! В отмене крепостного права он ухитрился увидеть объединение «новой и древней» России. Став ректором университета, он пытался либеральничать и заигрывать со студентами. В результате – многие из лучших преподавателей вынуждены были покинуть университет. Отговорка у Соловьева была всегда неизменной – это общество(студенты) еще не зрелые… Видимо за эти его качества и ценил Соловьева Александр II. Кому попало он бы не доверил преподавание истории своему наследнику.
А еще Соловьеву довелось побыть директором Оружейной палаты в Москве. Ну и конечно курс лекций о Петре I. Риторике этих лекций позавидовали бы самые ярые льстецы Ульянову-Ленину. «Если бы мы были язычники, то Петр стал бы для нас божеством – покровителем труда». С этих слов историк Соловьев, как правило, начинал свои хвалебные оды Петру. Видимо, давали себя знать уколы совести – ведь когда-то давно Сергей Михайлович позволил занести в формулярный список о прохождении службы запись, что он – «из дворян». Это было его первой фальсификацией. Вероятно, за нее и пришлось потом расплачиваться всю жизнь историческими оговорками и передергиваниями. На старости лет, соль его жизни в итоге свелась к тому, чтобы повторять на лекциях, словно мантру, одну и туже фразу: «благодаря петровским преобразованиям русский народ стал достойным членом европейской христианской цивилизации». Вот только мало было тех, кто сказал бы в ответ «Аминь», выражая согласие. Но Соловьев привык не смотреть на аудиторию…
3 понравилось
368