Рецензия на книгу

• 

  viktory_0209

  29 июня 2018

  Над всей Испанией безоблачное небо

  Да святится имя Твое…
  А. И. Куприн «Гранатовый браслет»

  Анна Андреевна недовольно повела чувствительным старческим носом. Запах перегара испытывал обоняние на прочность. Соседка снова вернулась поздно ночью, долго и с противным скрежетом насиловала замочную скважину, скрипели несмазанные петли рассохшихся деревянных дверей. Привела с собой какого-то бомжа, похожего на Иисуса. Ты бы шарфик-то красный вот этот простирал, Иисус. И носки. Анна Андреевна продолжала причитать. Просила же зайти в магазин через дорогу. Самой не попасть, а излюбленное лакомство продают только там. Но нет, ее вертихвостка снова взяла какую-то гадость в ближайшей Пятерочке, не думая про чужой желудок и почечную болезнь. Помру, никто и слезинки не проронит. Анна Андреевна уткнулась в светящийся монитор. Она не читала, но осуждала. Ей хотелось схватить карандаш и перечеркивать страницу за страницей крест-накрест, расцарапывая жидкие кристаллы и жидкий текст.

  «Жалкая вещь! Неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями», - так Набоков отзывался о «Докторе Живаго». Жауме Кабре с ним категорически не согласен, и многострадальный роман поэта Пастернака нервным тенором вливается в нестройный хор «Голосов Памано». Чем бы это ни было: данью уважения, скрытым лейтмотивом, удерживающим полувековой сюжетный груз, гулкой постмодернистской рифмой или поиском того, кто понимает, кто пережил, кто тоже недезинфицированным словом вскрыл гноящуюся рану на теле своей истерзанной страны – чем бы это ни было, не важно. Просто другой представитель другой гуманной профессии – не врач, но учитель – попал на зуб молоху братоубийственной войны, ««кровавой колошматины и человекоубоины». Щепка, вспыхнувшая, когда лес уже был вырублен.

  Безоблачное небо над Испанией чернеет под грузом диктатуры Франко, дядюшка Хэм возвращается под крыло дядюшки Сэма, Вторая мировая взрывается за государственной границей и задевает лишь осколками. Учитель Ориол Фонтельес приезжает с беременной женой в каталонское захолустье, где ему удается получить средней паршивости должность в сельской школе. Туристические проспекты нагло врут, и вместо обещанной пасторали Фонтельес получает соломенный матрас в холодном бараке. Кроме того, он вынужден проявлять лояльность Фаланге и местному алькальду, из-за чего вся деревня считает его предателем – среди гордых каталонцев большинство сочувствует партизанским антифашистским отрядам, скрывающимся в горах. Тут и жена уходит, не в силах вынести трусости мужа и ненависти соседей. Потом она отправит супругу всего одно письмо, где сообщит, что у него родилась дочь, но он никогда не узнает, как ее зовут.

  Единственные радости учитель находит в рисовании и объятиях самой богатой женщины нищей Торены, сеньоры Элизенды Вилабру Рамис (из семейства Вилабру из Торены и Пилар Рамис из Тирвии, Бурерожденной, Неопалимой, Королевы Миэрина, андалов, ройнаров и Первых Людей, Кхалиси великого травяного моря, Разбивающей Оковы, Матери Драконов, той еще шлюхи, но лучше я промолчу из уважения к бедному Анселму). После героической смерти Ориола Фонтельеса единственным (кроме, конечно, умножения состояния) смыслом жизни сеньоры Элизенды станет служение этому святому имени. Сильно обидевшись на Бога, она решает ему насолить и инициирует процесс причисления возлюбленного (того еще нечестивца, но лучше я промолчу) к христианским мученикам, да святится имя его. Зато не станет молчать некая Тина, к которой случайно попали письма учителя Торены к его дорогой доченьке, не знаю, как тебя зовут. Четыре пожелтевшие тетрадки с ног на голову перевернут историю Хосе Ориола Фонтельеса Грау, павшего за Бога и Испанию, погребенного под фашистским ярмом и стрелами, выбитыми на могильной плите.

  Эта история – о мужестве. Не той отчаянной храбрости, когда рвут на себе рубаху и с гранатой в руке бросаются под гусеницы танка, а о том страхе, который скручивает нутро и подступает к горлу недоеденным ужином. О том страхе, с которым нет сил делить одну постель, но несмотря на который совершаются подвиги. Каждодневные, маленькие, едва заметные, постепенно складывающиеся в десятки спасенных жизней. Это история о мужестве трусов, побеждающих себя, чтобы остаться безвестными. Покойся с миром, Хосе Ориол Фонтельес Грау, мученик и фашистский герой, павший за Бога и Испанию, учитель, маки, художник, тайный возлюбленный, плохой муж, невольный герой и отец своей дорогой доченьки, не знаю, как тебя зовут. Тире между двумя датами вобрало всю твою жизнь, и теперь каждый будет читать это тире по-своему.

  Нехитрую интригу романа можно легко предугадать, но Кабре мастерски «монтирует» свой текст, используя нелинейную наррацию. Резкая смена временных пластов чудесным образом уживается с ощущением единого пространства, включающего почти шестьдесят лет, которые таят в себе и жизнь, и слезы, и любовь, и ненависть гражданского раскола, и партизанское мужество, и историю успеха, и ещё много всего: от бульварного толка адюльтеров до священного процесса беатификации. Несмотря на разделяющие их годы, герои постоянно продолжают сказанные друг другом фразы, переживают похожие чувства и соприкасаются с одними и теми же предметами материального мира. В амальгаме настоящего отражаются смутные призраки прошлого. Фарфоровая чашка опускается на блюдце, и тонкий звон раздается через полстолетия. Любовники крадутся в один и тот же придорожный отель, стены которого годами впитывали сладковатый запах греха. И даже невозмутимый Господь слышит те же самые проклятья, что и много лет назад. При этом каждый герой является носителем своей собственной правды, старается возвысить свой голос в полифонии других голосов, пока все многочисленные потоки сознания не сольются в далекий неразборчивый гул.

  Старики Торены говорили, что горную реку Памано слышит только тот, кому суждено умереть. Наверное, потому, что живые слишком мало знают о мертвых. Человеческая память ненадежна и имеет обыкновение подстраиваться и охранять от чрезмерной боли. Но однажды навешенные ярлыки снимаются труднее, чем старые таблички с названиями улиц, и редко кто меняет однажды установленную могильную плиту. Один из второстепенных героев романа и один из первостепенных носителей истины в нем, наделенный – случайно ли – авторским именем – это каменотес, изготавливающий памятники для сельского кладбища. Он хоронил противников режима под чужими именами, он задумывался над тайнами сотен тире между двумя датами, он выбил бесчисленное количество памятных надписей, не говорящих ничего об усопшем, и он хочет быть похороненным под чистой каменной глыбой. Потому что слова лгут.

  Муж Тины, пойманный на измене, замалчивает это перед друзьями и ссылается на гормональные сдвиги и психологическую нестабильность супруги – так начинает жить маленькая неправда. Героя партизанского движения хоронят как почетного фалангиста - так рождается большая ложь. И так пишется история – теми, кто богат и влиятелен, чей голос громче и увереннее. История пишется победителями, как бы возмущенно не гудел хор побежденных – беззвучных - голосов. Память причудливо искривляется в зависимости от носителя. Хрусткая, как старая бумага, она в любой момент готова рассыпаться в прах. Чужая жизнь, чужая боль, чужие подвиги и страхи очень быстро теряют ценность. Был человек – но через каких-то полвека память о нем почтут лишь парой жидких хлопков. И только в попытке победить время, сохранить хрупкую правду и восстановить справедливость рождается надежда, что последнее слово не останется за смертью.

  О, наконец-то слово молвила, думала Анна Андреевна. Иисуса, молодец, выгнала. Теперь дай поесть старушке этой своей отравы из супермаркета. Сама-то не могу, у меня же лапки. И мячик достань из-под дивана. Я от Иисуса спрятала, слышал, Бог, я объявила тебе войну. Ты про меня пишешь, что ли? Какая я тебе Анна Андреевна, в гроб скоро сойду от такого неуважения, вот и будешь сама хоронить в царском саду у заветного пня. Или, наоборот, в том месте не нужно. Да я же и не Анна Андреевна, пусть будет у пня. А лучше не в царском саду, а на улице Зины Портовой. Кем была, интересно, эта Зина Портнова, застывшая в вечности девочкой, которой никогда не стать Зинаидой Мартыновной, например, Сапожниковой. Теперь она затвердела на стене табличкой, что однажды раскрошат в каменную пыль. Кем на самом деле была эта Зина Портнова…

  и кем будет каждый из нас, когда превратится в эпитафию на равнодушном мраморе.

  32 понравилось

  0

  2,3K