Рецензия на книгу

• 

  Asea_Aranion10 сентября 2017 г.

  В общем-то, совершенно неудивительно, что эта повесть в течение 40 лет не переиздавалась. Ни в отношении художественной выразительности, ни в отношении сюжета она не представляет ничего замечательного. Впрочем, стилистические недостатки происходят не только от дебютности текста, но и от его старомодности; что же касается идеи «принципиальной невозможности эффективного контакта между представителями разных цивилизаций», то в определённом отношении она сохраняет актуальность и в наши дни, однако инопланетный разум уже не изображается столь враждебно – скорее как источник сверхчеловеческой мудрости – и агрессивные методы Лемовских исследователей теперь не вызывают сочувствия. Чего ещё они ожидали, травя космического гостя газом и тыча в него сверлом?
  Но есть важное обстоятельство для интерпретации текста, очень простое и лежащее на поверхности. «Человек с Марса» был написан в 1944 году, написан молодым поляком во время тяжелейшей немецкой оккупации его родной страны. Все, кто писал в эти годы, так или иначе писали о мировой войне. Колония «хозяев Марса» наделена хрестоматийными чертами «фашистской машины»: «Я чувствовал, что вокруг меня масса предметов. Я не видел их, но знал о них. Словно в неприятном сне, словно не мог вспомнить, не понимал их назначения, смысла. Появлялись залы эллипсоидной формы, огромные, погружённые во тьму, в которых передвигались ряды конусов. Все эти конусы, одинаково держащие щупальца в виде петель, шли бесконечной чередой, шли и шли в одном направлении. И я шёл туда же». Учёные называют пришельца «ареантропом» – «человеком с Марса» – поскольку не могут подобрать другого слова: если он разумен, значит, человек. Но ареантропу чужды всякие человеческие эмоции, и добрые, и даже злые – даже «убивать ради удовольствия… свойственно только человеку». Как тут не вспомнить лагеря уничтожения, организованные чрезвычайно практично? Чудовищная машинная логика ареантропа, его холодное технологическое совершенство, не имеющее созидательного смысла, разумеется, противопоставлены живой природе, даже такой странной и зловещей, как природа Марса: «Есть там чудесные районы, рощи деревьев с пурпурными листьями, впадины, заполненные солёной чёрной водой. По берегам ползают мириады насекомых, вооружённых изготовленными ими же самими орудиями: рогами, челюстями, даже своего рода снарядами; есть такие, которые выбрасывают на расстояние ядовитое жало. В воде кружат флюоресцирующие тени каких-то других животных. Но всё это панически убегает, скрывается, исчезает под камнями, на дне, в воздухе, когда приближается хотя бы один хозяин Марса». Что уж говорить о родной нашей, хрупкой и нежной Земле, едва не доставшейся безжалостному врагу! «…небо на востоке вспыхнуло красным и золотым, и первый сноп солнечных лучей, словно торжественный огненный салют, пронзил голубизну. Низкие тучи быстро разбежались, отсвечивая кремовым и белым. Лица овевал ветер, насыщенный водяной пылью из пруда. – И он хотел всё это у нас отнять… — шепнул профессор».
  И воздействие, которое ареантроп оказывает на разум, превращая человека в зомби, описано вполне узнаваемо. Точно так же солдат нацистской армии был не безумен, не под гипнозом и не в каталептическом состоянии. Это был внешне знакомый человек, чей-то друг и сын, с человеческим телом, руками и ногами, в человеческой одежде – но что-то в нём уже было не так, что-то было отнято и что-то другое дано взамен. «Напрасно вы с такой язвительностью произносите слово “душа”…» Конечно, это один из наиболее страшных моментов повести, равно как и связанная с ним «истина», открывшаяся старику профессору, которую он, однако, ни за что не расскажет остальным. Почему? Так ли она ужасна сама по себе, или просто факт обладания истиной (действительный или мнимый) противоречит человеческой природе? Истине следует быть целью, а не мёртвым камнем в основании кем-то построенной тёмной башни. Тоталитарная идеология, как правило, заявляет о своей исключительной истинности; в конце повести Лем касается вопросов свободы воли, веры и личности человека, совсем бегло, но для незаживших ран довольно и этого.

  10

  564