Рецензия на книгу

• 

  FinnertyLeired9 августа 2017 г.

  Конец июля 2017 года, жара, машина медленно преодолевает очередной перевал. Позади Семинский перевал, Чике-Таман, Кату-Ярык, непопулярный южный берег Телецкого озера, дороги до которого в немецких навигаторах просто нет. А на наших картах, наоборот, трасса с индексом есть, а в реальности на местности ее не найти, вместо этого - скотопрогонная тропа, но не для "железных коней". И тем не менее такой отпуск прекрасен сам по себе. И вот 1-го августа я узнаю о новом задании для Долгой Прогулки - это романы Гранина, один из которых "Мой лейтенант".

  76 лет назад, в тысячах километрах от Горного Алтая, в Ленинграде тоже было жарко. Поначалу это относилось только к погоде, а потом уже и к условиям жизни.

  Вот что писала моя бабушка о тех днях:
  "И страшно все ворошить, и хочется поделиться с людьми сегодняшних дней, особенно молодыми, и вспомнить тяжелые дня с ровесниками, что же все же было до 9 мая 1945 года. <...> Утром 22/VI 41 г. - еще раз хочется вспомнить - солнечно, тепло, тихо. Воскресный выходной день. Все люди мечтают хорошо отдохнуть, побыть с детьми, порадоваться такому хорошему дню. В такие дни ленинградцы обычно выезжают в пригороды. Я особенно любила парки г. Пушкина."

  
  

  Воспоминания бабушки удивительно напоминают слова героя в романе "Мой лейтенант" Д. Гранина, когда 22 июня он с девушкой был в Дудергофе:
  

  
  День был синий-пресиний, полный цветущей сирени, наступающий жары, пахучий день равноденствия, разгар белых ночей, кипящей крови.

  Читаю первые страницы романа о первой перенесенной бомбежке:
  

  
  Самолеты выли, бомбы завывали еще истошнее. <...> Самолеты заходили вновь и вновь, не было конца этой адской карусели. Она хотела уничтожить этот мир.

  Не один лейтенант Д. это чувствовал. Будто вторым голосом эту "песню" подхватывает бабушка:
  "Уже на 4-й день войны начали Ленинград и пригороды бомбить. Сейчас, товарищи, мы видим это в кино, и то содрогаемся. А что было наяву, представляете? Бомбы, громадные, большого веса, летели на дома, безразлично куда: и на жилые, на детские учреждения, завод, улицы, реки, земли. И негде было спрятаться, люди метались... <...> И первые бомбы, снаряды - все ложилось на пригороды - Колпино, Пушкино и все близкие пригороды. Люди этих мест первые почувствовали, что такое война и кто такие фашисты. <...> сплошное страшное что-то происходит."

  У Гранина, конечно, все события описаны более поэтично, хотя все равно повествование напоминает путевые фронтовые заметки. Отличает их только смелость повествования, потому что даже в 70-х годах, когда моя бабушка делала свои записи, когда уже развенчали культ личности Сталина, писать об ошибках руководителей Страны - Победительницы было не принято. Даниил Гранин в 2011 году уже мог позволить себе ругать Советы, ибо и страны такой нет, и возраст позволяет писать все.

  Разница, конечно, и в том, что лейтенант Гранина и моя бабушка были по разные стороны блокады - она внутри, а он - снаружи. И почему-то эта граница чувствуется в романе с какой-то обидой на ленинградцев, будто он воюет, а у горожан все тихо и благополучно.
  

  
  Город за грязным вагонным стеклом выглядел странно. Вел как бы мирную жизнь. Притворялся, что ничего не происходит. Новенькие ДОТы на Московском проспекте были пусты. Безлюдны баррикады. Бульвар, раскрашенный пылающий осенней листвой, старушки на скамейке возмущали его бесстыдством. <...> Повсюду он видел маски обыденности.

  Не было там обыденности, не было. А были (из записей бабушки) "беспрерывные обстрел, бомбежка, голод, холод и люди работали, как старались, и жилье побито...".

  Ты думаешь, лейтенант, ленинградцы не знали о вас, оборонявших город? Знали! Бабушка пишет: "Колпино не было захвачено, но рядом, буквально 3-4 км, фронтовая линия, а все Колпино - это сплошная сеть заграждений. Пушки, минометы, рвы, доты, дзоты - это вторая линия фронта.".

  Гранин пишет:
  

  
  "Раз в два-три месяца меня посылали в город. <...> Что-то я тогда записывал карандашом, наспех, свое удивление или на память..."

  И вот эти его записи, краткие, совсем не такие поэтичные, почему-то отличаются от того, что он опубликовал в 2011 году, в них нет обиды, есть факты про разрушения, про трупы на санках, про то, что на Невском много людей (при пустом Московском проспекте несколько страниц ранее!). Как же так, неужели за 70 лет он, Гранин, смог простить и понять немцев, но не "мирных" жителей Ленинграда?

  Ленинградцы не делили советских людей на тех, кто внутри и снаружи блокады. Бабушка: "Страшное время - немцы всеми силами старались прорваться в Ленинград, а мы, наоборот, прорвать блокаду, мы грудью стояли. После боев людей убитых - и бойцов, и мирных - не хоронили - не было сил. Целыми машинами завозили в цех М-3(от меня - она работала и жила на казарменном положении на Ижорском заводе) и в термических печах сжигали. <...> А здесь у нас под самыми окнами дома наши командуют - угол, прицел, огонь - и как дадут, а у нас все вылетает из окон: вата, подушки - стекол сразу не было."

  Хочется сказать словами Зои и фильма "В бой идут одни старики": "Да какая разница, браток: наши, ваши..."
  Все стояли на обороне Ленинграда - и бойцы в окопах, и в городе у станка. И никому не было легко. И даже в тылу. Права жена лейтенанта Римма:
  

  
  Она никак не думала, что мы так не готовы к войне. Что можно делать танки в цехах, где еще нет стен. Газеты пишут про героев на фронте и в тылу.

  Римма была в Челябинске, а бабушка тоже самое пишет про Сталинградский завод, который был эвакуирован в Барнаул. Бабушка тоже была эвакуирована с Ленинграда в августе 1942 года в Барнаул, где как раз стала работать на этом заводе, бывшем тракторном, ныне известном как Трансмаш (тогда он был С-10): "Корпуса строились, еще не было крыш на некоторых, и тут же станки, вот - эшалоны, которые из Сталинграда. И начинали работать, опять голодные, раздетые, в цехах холодно. И уже осень, работать надо по 12 часов, и сделать сколько нужно по программе...".

  На месте лейтенанта любой бы возмущался особенностями окопного была, которого просто не было. Но если его недовольство по поводу отсутствия оружия, обмундирования понять можно, то бурчания по поводу того, что не было спичек, при наличии курева звучат странно. Не для того, чтобы разжечь костер, а для того, чтобы закурить им нужны были спички. Немного абсурдно. И ваксы для ботинок нет. Обидно.

  Гранин проговаривает еще одну мысль: смерть шла не только от немцев, но и от "наших" - особисты, трибуналы. До сих пор это и репрессии у меня вызывают вопрос: как, зачем истреблять свой собственный народ, да еще в такое время?! И до сих пор на него нет ответа.

  Эта книга попадает в "нестандартные" произведения о войне сразу по двум пунктам: во-первых, в ней не так много войны с точки зрения "За Родину! За Сталина", а во-вторых, главный герой не вызывает сочувствия, за него не переживаешь, и что удивительно, сам автор и не стремится сделать его классическим положительным персонажем с простительными недостатками.
  

  *

  
  Книгу "Зубр" называют романом-исследованием, романом-биографией, посвященным ученому биологу, генетику Николаю Владимировичу Тимофееву-Ресовскому. В кои-то веки возносишь благодарности аннотации, потому что только из нее ты сможешь понять для начала о ком же идет речь. А если честно, то начать знакомство с этой книги я бы посоветовала с ... Википедии, где вы хотя бы сразу узнает полностью имя ученого и область его исследований. Скажу откровенно, мне не понравилось сумбурное повествование, хотя есть попытки выстроить все в хронологическом порядке.

  Я ожидала от романа что-то вроде книги Андре Моруа об Александре Флеминге, где была раскрыта не только личность ученого как человека науки, но его отношения с друзьями, семьей, коллегами. Эту биографию было приятно и легко читать благодаря ясному изложению событий, следующих в хронологическом порядке. При этом Моруа постарался рассказать обычным, простым, языком медицинские аспекты исследований Флеминга.

  "Зубр" Гранина - это совсем другое изложение. Очень нестройное повествование, где события разных времен постоянно смешиваются. Постоянно появляются новые люди, причем таким образом, что было бы совершенно естественно, что они были у читателя на слуху. Новые имена и фамилии входят в этот роман не как незнакомцы, а как члены семьи, которых ты видишь ежедневно. Но читатель в виде меня почему-то страдает амнезией и никак их не узнает. Нет четкой линии, перескок с пятого на десятое. Работы по генетике сменяются (внезапно!) описаниями хоровых увлечений и игры в городки.

  И вот вроде бы нам представлена личность ученого, по отрывкам ты узнаешь, как же его все-таки зовут и чем он занимается. Далее надеешься узнать или об его научных исследованиях, либо о семье, в идеале - и том, и о другом. Но это все отходит на десятый план, потому что Гранин начинает "строить" личность Зубра. И делает это очень настойчиво, громко. И Ученый у него выходит холериком, экстравертом, шумным, незнающим покоя, энергичным, взрывным. Даже в письменном виде ощущаешь его неукротимость, неиссякаемый поток идей, Ученого. Но как же грубо это сделано. Можно писать портрет аккуратно кистью, а можно набрасывать краски на холст с расстояния, надеясь, что потом в этой абстракции зритель-читатель разглядит задумку. Именно вторым способом Гранин изобразил Тимофеева-Ресовского. Несмотря на сложную судьбу и на то, что по сути этот человек был одним из основоположников генетики, симпатии Николай Владимирович не вызывал. Хотелось уйти от этой книги в другую комнату, как ушел бы от громкоговорящего, но ни о чем, человека. Только потом, прочитав в других источниках про этого ученого, я поняла его.

  Гранин провел большую работу, собрав информацию из множества разных источников. Но для меня его книга ни роман, ни биография, а просто бесконечный хоровод имен, который вращается вокруг Зубра по волнообразной орбите, то вновь делая его центральной фигурой, то выпуская лучи ...-степенных персонажей. За словесными нагромождениями теряется суть романа. Казалось бы, что в такой книге должно быть достаточно материала, чтобы понять, кто есть Зубр. Но после окончания книги приходится перечитывать его биографию, например, ему посвящена глава в книге Шноля Симона "Гении, злодеи, конформисты отечественной науки" .

  Может, это и была цель Гранина - рваным стилем написания создать такой образ Николая Владимировича. Как Солнце - вроде смотришь на него, светит ярко, но для изучения требуются вспомогательные средства, хотя бы затемненные линзы.
  Даже для себя я не знаю, как правильно назвать этот роман. Не считаю это ни биографией, ни исследованием. А просто книга, посвященная одному великому ученому. Шумно и мощно - вот какое впечатление остается после этого произведения об Николае Владимировиче Тимофееве-Ресовском.

  12

  257