Рецензия на книгу

• 

  Firs

  9 июля 2017

  Вкус. Атмосфера. Ощущения.

  Рецензии мои, как всегда, от мысли к мысли скачут, утопают, снова выныривают. У меня и в вузе никогда не получалось начать, как положено, "с похвалы, потом пройтись по тезисам и кратко пересказать работу, потом отметить плюсы, удачные моменты, и наконец аккуратно сделать замечания и рекомендации". Хотя, честно, я бы очень хотела так научиться - это грамотная схема, всем надо так уметь.

  Наринэ Наринэ, я очень рада, что узнала про тебя. Что нашла тебя - писателя, которые так вкусно описывает женский быт. Готовку, уборку (! о, эта крестьянская привычка следить, чтоб пол всегда был чистым, моя бабуля такая же), сбор урожая, уход за скотиной.

  Наринэ пишет по-женски, переливчато, обрывисто. Как песню поет между домашними делами, доведет до конца куплета и снова примется за обязанности. Истории и атмосфера главное, а также женский взгляд на вещи. Смыслы, широта - здесь этого не будет и не надо. Я с самого начала книги дивлюсь - почему еще никто не занялся экранизацией, это идеальная основа на добротного многосерийного фильма на канале Домашний (без скепсиса говорю). Наринэ не писатель с большой буквы, большие темы - не ее, она - писательница, когда-то выросшая из автора жж-блога, автор зарисовок и заметок, хранитель (сборщик даже) житейской народной мудрости. Ее талант - народный, вкусный, такой очень.... "мамин". Ты рад не тому, что познакомился с творчество писательницы Абгарян, а тому, что немного узнал об одной армянской женщине, о ее таланте и его проявлениях.

  Книжка поделена на три части - истории жителей одной деревеньки, расположенной высоко в горах, до которой ведет одна плохонькая дорога, по которой ходит только повозка с продуктами (один из деревенских жителей ездит регулярно в "долину" за заказанными продуктами), почтальон (Мукуча по-моему) и тер Азария (священник). Двое последних вечно несостыкуются во мнениях, хоть глобально они схожи. Спасибо, Наринэ, кстати, что не изображаешь священника бездушно и карикатурно, как это делают многие, очень многие даже из самых добрых сердцем интеллигентов.
  Немного огорчило то, с каким пиететом думает один из центральных героев о том, что Бог должен быть в сердце, а внешние проявления не нужны (что-то на эту тему). Тут я вздыхаю и закрываю книгу на время, чтобы успокоиться. Не люблю порой эту самопридуманную религию, которая КОНЕЧНО живет гармонично в сердцах таких людей, как Василий и Анатолия, но для людей иного строения - идеальная дорога к язычеству, которое, в свою очередь, при неаккуратном обращении развращает еще больше. "Живи по совести - звучит красиво. Кому-то совесть позволяет - детей насиловать". (Слова из песни группы 25/17).
  Так, я отвлеклась.
  Так вот, эти три части, "Тому, кто видел", "Тому, кто рассказал", "Тому, кто слушал", это три ракурса, в каждом из которых пристально разглядывается история одного главного и пары соседских домов, на фоне мелькают герои, которые в следующей части станут в центр повествования. Можно сказать так. Честно говоря, недоумение вызвали прикрепленные в конце книги короткие "рассказы" автора, не относящиеся никак к теме книги. Возникло ощущение, что таким образом их просто решили "сбыть" в печать. Наверное, так часто делают. Это не плохо не хорошо, милые зарисовки, но все-таки немножко "пятое колесо".

  История Василия и Анатолии, история поздней любви двух людей, проживших нелегкую жизнь - это прямо, как бы сейчас сказали, "в топ-10" моих любимых лав-стори. Буду теперь всю жить носить под сердцем и с улыбкой вспоминать.

  "Она, улыбаясь, думала о том, каким многоликим может быть человеческое счастье, многоликим и милосердным – в каждом своем проявлении. Смущалась и краснела, вспоминая первую неловкую ночь любви, случилась она спустя неделю после того, как Василий перебрался к ней. Можно тебя обнять, спросил он, нерешительно потянувшись к ней, Анатолию так удивил его вопрос – бывший муж брал ее никогда не спрашивая разрешения, почти всегда – вопреки ее воле, распаляясь от приговоренного молчания и безвольных ее слез, потому эта обезоруживающая, высказанная стыдливым шепотом просьба о ласке стала для нее таким откровением, что она сама потянулась к нему и обняла, стесняясь своего порыва. Василий, несмотря на неотесанный вид и грубоватый мужицкий нрав, оказался удивительно предупредительным в постели, принимал ее нежность с благодарностью и относился к ней так бережно и ласково, что Анатолия впервые ощутила интимную сторону жизни не как унизительную муку, а как счастье. В силу преклонного возраста их чувства были лишены пылкости и затуманивающей сознание страсти, а тела – возможности любить так часто, как это дано молодым, но они принимали это с пониманием и были безмерно признательны небесам за благословенную возможность делить осень своей жизни с тем, кто тебе воистину дорог".
  
  Еще в рассказах обнаружилась вот такая мудрость, банальная, но своевременно сформулированная:
  "...если так и есть, то единственное, что они могут для них сделать, - то никогда не упоминать о прошлом. Не береди раны, иначе никогда не научишься быть счастливым, верила Большая Маамма".
  Актуально для меня и потому, что продолжает развивать тот навык душевный, который встрепенул во мне фильм "Патерсон" - уметь не осуждать также естественно, как и дышать.
  
  "– Нет ничего разрушительнее безделья, – любил повторять отец. – Безделье и праздность лишают жизнь смысла.
  Теперь Василий понимал справедливость его слов. Поистине жизнь лишается смысла в тот самый миг, когда человек прекращает приносить пользу окружающим. А чем он может приносить им пользу? Только своим трудом".
  Удивительно. Наверное, впервые в жизни читаю такие слова, и не вижу в них "советского" назидания. Контекст другой, другой вкус.
  
  Ну и наконец мое любимое. Описание стряпни. Самое крутое - здесь и мечтать ни о чем не нужно, ни представлять (как, например, приходится делать с реалиями горной деревушки, ее проблемами и опасностями - лавины, оползни - что это вообще такое?!). Я все это и так знаю и чувствую, только не находила словесного описания (ну ладно, в нашем регионе еще ингредиенты другие и все-таки больше магазинных продуктов, но все-таки, все-таки...).

  "На кухне у соседей вкусно пахло взошедшим тестом – Анатолия всегда любила его кисловатый, отдающий сыростью и прохладой аромат. Пока Ясаман возилась с сырным пирогом, она перебрала мокрицу и свекольную ботву, тщательно промыла в холодной воде и приступила к готовке – потушила в топленом масле большой пучок молодого лука, добавила туда порубленную зелень, накрыла крышкой. Как только трава пустила сок и почти закипела – убрала с огня, посолила и оставила доходить в стороне. Почистила несколько зубчиков чеснока, кинула в каменную ступку, посолила крупной солью, измельчила в кашицу, добавила холодного мацуна, взбила – тоже отложила. Пока суть да дело, мацун напитается ароматом чеснока, и тогда можно будет полить чесночным соусом тушеную зелень.
  Время до прихода мужчин подруги провели на веранде. Виноградная лоза, цепляясь тонкими усиками за тяжелые деревянные балки, тянулась вверх – к шиферной крыше. На кухне остывал пирог с румяной сырной корочкой, в саду, перепутав вечер с ночью, разливал печальную песнь одинокий сверчок, солнце медленно катилось к закату, прячась за редкие облака, словно примеряя, а затем отвергая то один, то другой облачный наряд. Анатолия сидела, привалившись спиной к прохладной каменной стене, Ясаман напевала под нос оровел".
  
  "Кркени доверили Валинке с Ясаман, самым рукастым хозяйкам Марана. Пока Ясаман, кряхтя от натуги, очищала от снега угол двора, освобождая место для костра, Валинка замесила два вида теста и замешала начинку на топленом масле, сахаре, ванили и толченном в пыль жареном фундуке. Далее они на пару с Ясаман раскатали песочное тесто, распределили начинку, собрали и защипнули края и, бережно надавливая кончиками пальцев, сформировали два больших пирога. Следом раскатали пресное тесто, припудрили щедро мукой, завернули в него песочные круги, стараясь не оставлять никаких зазоров, – и закопали их в горячую золу. К трем часам дня, когда телега Немецанц Мукуча, скрипя колесами, доставила в Маран закутанных в жаркие шерстяные одеяла Анатолию с младенцем, кркени подоспели. Ясаман с Валинкой вытащили пироги, отряхнули от золы, постучали по ним деревянной скалкой – пригоревшая корка, лопнув, покрылась трещинами. Дело было за малым – убрать ошметки ненужного пресного теста и бережно освободить сердцевину – рассыпчатые нежно-золотистые круги песочного нежнейшей выпечки. И в тот самый миг, когда Мукуч, в сопровождении деревенских стариков, докатил до дома Сатеник, Валинка с Ясаман, накинув на плечи нарядные шали и гордо вскинув головы, вынесли солнечные круги пышущего жаром кркени и понесли их сквозь кружащиеся снежинки, а следом, отступая на два шага, семенила озаренная улыбкой Сатеник и несла сверток с отданными ей когда-то на хранение фотографиями сыновей Василия. Настало время их возвращать, теперь у ее брата хватит душевных сил взглянуть в их прекрасные и родные глаза".
  *
  А это дико смешная зарисовка на тему "милые бранятся". Только этим милым уже под 70 лет и прожита бок о бок вся нелегкая жизнь, однако видно, что до сих пор сохранилась эта "искра")). Вспомнилось, кстати, как приезжая из города русская интеллигентка-художница, жена сына одного из героев (чуткая, женственная. созерцающая) находит точнейшее определение всем жителям деревни: "
  – Наш народ другой, – задумчиво протянула она [Ясаман, жительница деревни], – мы крупные, основательные, горбоносые, неповоротливые. А вы порхаете, словно бабочки.
  – Вы очень красивые, – отозвалась Настасья [жена сына героя]. – И… словно каменные. В Маране, по-моему, все каменное. Дома. Деревья. Люди. И… – Она пощелкала пальцами, вспоминая слово. – Высечены, да. Высечены из камня".
  Высечены из камня - да!

  Так вот, милые бранятся:
  "Шалваранц Ованес, взгромоздившись с ногами на стоящий у входа в кухню деревянный ларь, взбивал в пышную пену свой неизменный завтрак – два сырых куриных желтка с шестью столовыми ложками сахарного песку. На печке, посвистывая в облупленный эмалированный носик горячим паром, закипал чайник. На столе, прислонившись хрустящим, с подпалинками, боком к краю толстобокой глиняной тарелки, остывали подсушенные на печи большие ломти хлеба.
  – Чайник ты снимешь с огня или мне можно подойти? – ржаво поинтересовался Ованес.
  Ясаман, прополаскивавшая в мыльной воде мешковину, которой усердно протирала пол, сердито фыркнула:
  – Сиди, где сидишь. Я сама.
  – В собственном доме нельзя шагу без спроса ступить!
  – Не нагнетай!
  Ованес попробовал гоголь-моголь, с досадой ощутив на зубах сахарные крупинки, усердней загремел вилкой.
  – Песок в этот раз попался крупный, растворяется в не-охотку. Надо Мукучу сказать, чтобы он не брал больше такой.
  – Крупный – необязательно плохой, – отозвалась Яса-ман. Тщательно вымыв пол под столом, она задвигалась к двери, протирая палас.
  – Может, песок и хороший, но я себе руку отбил, взбивая.
  – Чай, не пол протираешь!
  Ованес цокнул сердито языком.
  – Я же предлагал тебе помочь!
  – Ты поможешь, а мне потом в два раза больше работы проделывать – и за тобой убирать, и порядок наводить! – Ясаман, чтобы сэкономить силы, старалась говорить между взмахами швабры.
  – Ладно в их доме прибралась. А наш зачем до блеска вылизывать? – пробухтел Ованес.
  Ясаман домыла палас, прополоскала в чистой воде мешковину, протерла кухню еще раз, села рядом с мужем, сложила на коленях покрасневшие от холодной воды натруженные руки, приготовилась ждать, когда пол высохнет.
  – А чтоб нечаянно заразу не занести, ясно? – отдышавшись, снизошла до ответа она. – Забыл, что такое маленькое дитя?
  – Не забыл. Только если заразы боишься, не пол надо протирать, а тебя к ребенку не подпускать, – хохотнул Ованес.
  Ясаман медленно обернулась на мужа, выгнула бровь.
  – Восемьдесят пять лет, а ума с собачью какашку!
  Ованес хотел было съязвить в ответ, но передумал – жена с утра на взводе, лучше не нагнетать".

  Короче, ну что еще сказать. Книгу читать - одно удовольствие, как вкушать незамысловатую деревенскую праздничную еду. Писательница любит безумно своих героев, знает, как "повкуснее" описать каждую их повадку, как мама описывает ребеночьи привычки да и его самого называет (моя сестра называла мою племяшку Птеродактиль, одна знакомая своих блондинов - бейглами... ну и т.д.).

  Просто иногда этого удовольствия в избыток и он перетекает в какие-то ну слишком громкие фразы. + порой выпирает лютое язычество (ангелы-хранители сказочные, демоны, припадки, с которыми жители даже не собираются что-то делать, а тер Азария не появляется в этих сюжетах вообще).
  
  пост скриптум:
  Надо, надо, заняться историей семьи.

  0

  43