Рецензия на книгу

• 

  InnaWrmer

  2 сентября 2016

  Вкусивши Дури по уму не плачут

  Сборник повестей и рассказов Дм.Носкова называется «Источник божественной Дури», и читатель, даже не успев открыть книгу, может почувствовать некое замешательство, вызванное оксюмороном «божественная Дурь» и рисунком на обложке, изображающим фигуры трех обнаженных женщин с обращенными к небу руками (художник A. Кандычева).
  Замешательство несколько усиливается по мере прочтения аннотации к книге, так как данный текст нарушает все привычные каноны жанра, согласно которым читатель должен получить внятное объяснение о содержании книги, ее главной идее, положительных и отрицательных героях, и не в последнюю очередь о том, является ли автор зеркалом русской революции или чего другого.
  Но в первых же строках сообщается, что взявших в руки эту невзрачную книгу ждет не что иное, как окунание в мир унылой фантазии автора, наводненный плоскими персонажами и шаблонными ситуациями, соприкосновение с которым чревато скукой и раздражением. Если прибегнуть к сравнению любой книги со званым обедом или ужином, то аннотации служат символом аперитива, цель которого - разбудить аппетит читателя. В данном случае, аннотация-аперитив, лукаво обещая вместо изысканных блюд´- репу с брюквой, будит интерес читателя методом «от противного», и он направляется к столу, подозревая, что его ждет не совсем обычная трапеза. И это недалеко от истины, поскольку каждый, открыв «Источник божественной Дури», может найти блюдо по своему вкусу, будь то любитель чтения о вампирах, фанат фэнтези или дядя Паша, обожатель браги, Борхеса и веток сирени, упавших на чью-то пышную грудь.
  Под обложкой «Божественной Дури» существует мир, населенный героями из разных эпох. Автор уверенной рукой переносит нас из одного века в другой, открывая возможность очутиться то в античной Фракии, то при осаде Смоленска в 1514 г., то в современном телевизионном мороке, то в каком-то абсолютно диковинном пространстве, где обитают странные существа, не говоря уже о необычайных домах, умеющих разговаривать и смеяться соблазнительным женским смехом. Тени известных произведений так или иначе витают над (или в) этой книгой, но витают легко и нежно, без излишнего подчеркивания. И это относится к несомненным достоинствам «Дури». Если кто-то видит скрытые цитаты, пародии на действительность, анаграммы имен, говорящие фамилии, аллюзии из Стругацких, Кэролла, Булгакова или Зои Воскресенской, – замечательно, если нет – ничего страшного. Автор не раздражает демонстрацией снобизма и не давит заумным текстом, в котором читатель вынужден мучиться подобно трактористу, посетившему с какого-то бодуна выставку постмодернизма.
  Опять же, если мы сравним содержание книги с вилком капусты, а читателей – с поедателями ее(его) хрустящих листьев, то поймем, что каждый капустный лист может быть уподобен определенному смысловому слою, и уже от конкретного читателя зависит, сколько слоев (листьев) он способен считать (съесть), прежде чем доберется до кочерыжки.
  Несмотря на достаточно густой метафорический слой, рассказы и повести легко читать. Легко и смешно (знаю историю, как несколько филологинь, собравшись на даче, напугали местных жителей своим хохотом, когда читали вслух рассказы о вожде пролетариата), а временами и жутковато, настолько выпукла и кинематографически отчетлива картинка изображаемого, будь то описание зараженного города, по которому пробирается одинокий персонаж, сохранивший иммунитет против страшного вируса, или же сцена, когда мальчик-официант, картавя, читает стихи Пушкина за минуту до сладостного хрипа. За минуту...или за секунду?
  Кстати, о времени. Если в рассказах герои и время соотнесены друг с другом, и действие происходит либо в прошлом, либо в настоящем, то в повестях автор прибегает к сложному (не побоимся этого слова) хронотопу.
  В «Дури» вроде бы все происходит в настоящем, но главный герой одновременно и создает некую реальность, и дремлет в кресле (этакое двойное параллельное время).
  В «Откровении» мы перемещаемся волей автора из одной эпохи и страны в другую, следуя как тень (пусть хоть такая) за Ингвальдом, пронзающим время и пространство в поисках свежей крови, и все время возвращаемся в настоящее время, где живет второй главный персонаж, пробудивший в Ингвальде страсть, близкую к умопомешательству.
  Говорят, что писатели пишут свои книги исключительно для понимания себя. В отличие от чумазой Золушки, мечущейся по кухне с кофемолкой и корытом, и все время забывающей выполнить самый важный наказ мачехи, творческие люди вместо того, чтобы заниматься какой-нибудь банальной побелкой потолка, не говоря уже о нудном перебирании фасоли, нахально позволяют себе роскошь познавания себя.
  Но любому творцу нужна не только Золушка, вовремя подающая кофе или что иное, но и зритель, слушатель или читатель, который похлопает автора по плечу и скажет: «Хорошая у тебя дурь!».
  А читателю, необходим тот, кто, познавая себя, отразит и его (читателя) в зеркале воссозданной реальности. Тем более, что автор «Божественной Дури» предлагает нам не просто зеркало, а пространство с множеством зеркал, блуждая по которому, кто-то увидит знакомые черты в девочке (рассказ «Девочка дура) или Олигофалле («Фракийский колпак»), в Птице, влюбленной в того, кто сможет помочь обрести ей свою индентичность или в участниках телевизионного ток-шоу («Источник божественной Дури»), в отце Сергии, решившим поменяться с Раскольниковым своим хобби («Два топора»), зомби («Благодать продавших»), или в Себастьене, по понятным причинам не очень знакомого с фразой «Трусость – самый страшный порок», и поплатившемся за это, ибо незнание классики не освобождает от ответственности за свою душу.
  Вполне может быть, что все эти игры теней и света в пространственных и временных рамках автор придумал просто для того, чтобы развлечь или рассмешить только себя, но вместе с ним вынуждены смеяться и те граждане, которые решились припасть к данному источнику.
  Чего стоит совершенно убийственное по своей ироничности описание гламурных приготовлений Птицы к свиданию с Пановым, в котором каждая женщина может узнать себя (если она, конечно, честна сама перед собой), издевательские стрелы в адрес представителей творческих профессий, что крутят свои «интеллектуальные сальто» по причине «болезненной живости ума» или жутковатый комизм ситуации, когда мама Степанова признается ему черт знает в чем.
  А диалог Барматорского и Бороды про Борхеса, не лишенный налета релятивизма?
  «Борода: - Не надо никого знать. Просто должны быть я, Борхес и брага!
  Барматорский: - Чушь какая!
  Борода: - Сам ты чушь! Борхесу нужен я, потому что без меня, когда я не поминаю его имя, он не существует. А мне нужна брага, потому что брага не существует, пока я ее не пью. И только браге никто не нужен, поэтому мы идем к ней, а не она к нам.»
  Но что же с кочерыжкой, спросите вы?
  Кто знает, в каком месте автор ее запрятал... Пусть читатель сам откроет стилизованный под старинную кожу переплет, на обложке которого изображены три грации и два пятачка, и отправится в путь к источнику божественной Дури, приняв на посошок браги или чего другого.

  4 понравилось

  2

  485