Книга Ионы

Рассказ «Ионыч» всегда вызывал у меня мучительное чувство сострадания к главному герою, да и ко всем героям рассказа в принципе – горечь по утраченным возможностям, утраченному, нереализованному счастью, непрожитой жизни Дмитрия и Кати. Вторым основным чувством, подспудным, но очень сильным всегда бывает чувство жути от осознания, что ведь и в моей жизни множество вот таких же утраченных возможностей, непройденых путей, на которые уже никогда не вернуться, потому что само течение жизни не повернуть вспять. Поэтому в целом рассказ к концу обретает всё большую тяжесть, как сыплющиеся камни, которые представлялись Дмитрию во время исполнения Катей музыки жизни – того камнепада, который в течение жизни сыплется на голову человеку. Но всё это не значит, что нужно горько вздохнуть, посыпать голову пеплом, отложить книжку в самый дальний угол и жить дальше. Чем этот рассказ может нам, мне лично помочь? Да, я испытал этот крик души («Умри, несчастная!»), расслышал его и понял, что лампадка над часовней с ангелом наверху всё ещё горит, теплится и время спросить себя, пока не стало поздно («Грядёт час в онь же…»): что я упустил в своей жизни? Когда я отвернулся от своей души? Что ещё не поздно изменить? Для чего ещё есть время? Это тяжёлые вопросы, требующие честного ответа и пристального вглядывания в себя. Сама же история духовного оскудения, деградации главного героя прежде всего заставляет вспомнить «Рождественскую песнь в прозе» Диккенса только ровно до того момента, как Скруджу стали являться духи Рождества: постепенное подчинение всей личности одной страсти наживы, оскудение интересов, омертвение души. Кстати, у Дмитрия в рассказе тоже был момент, когда он мог бы призадуматься над жизнью во время посещения кладбища («На первых порах Старцева поразило то, что он видел теперь первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на что другое, — мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем»), но видно тот «мелкий бес», тот «духовный провинциализм» в его душе всё-таки оказался сильнее. Если вспоминать философские категории, то прежде всего к данному рассказу подходит сентенция Маркса, что «бытие определяет сознание»: и действительно, город С. словно спрут или смерть засасывает, затягивает человеческие души в себя, подчиняя, заставляя вращаться вокруг одной страсти, медленно и незаметно умирая духовно. Среди психологических категорий можно рассмотреть такие понятие из эго-психологии как «генеративность» и «стагнация»: постепенная духовная деградация личности Дмитрия (интересно как оскудение его личности отразилось на использовании его имени в рассказе от «Дмитрия Ионыча Старцева» до просто «Ионыча», так же видимо как когда-то название города сократилось до одной буквы, кто знает, возможно и имя героя сократиться когда-нибудь до одной И.?) говорит о его стагнации, застревании на пути развития, отсутствии настоящей заботы о других людях (генеративности) и подчинении всей жизни только своим личным интересам (« Он одинок. Живется ему скучно, ничто его не интересует»). Также в рамках этой истории стоит вспомнить о комплексе Ионы (вспомним библейскую притчу про Иону, проглоченного китом) – когда человек застревает в своём развитии, личностный рост останавливается, человек стагнирует, не желает стремиться превзойти себя, стать лучше: всё это относится и к Дмитрию Ионычу, который оказался символически проглоченным и городом С., и своей алчностью, и непрожитой жизнью.

3 понравилось

Рецензия на книгу Ионыч: Антон Чехов — YanisOzolinsh

Ионыч

Книга Ионы

Комментарии 0