Отзывы о книге Дарвиния
PavelMozhejko16 августа 2026«То, что делает нас счастливым, не может быть названо иллюзией». (Иоганн Вольфганг Гёте)
Если проследить за различными направлениями искусства на довольно длительном промежутке времени, то станет понятно, что они проходят ряд в некоторой степени неизбежных и логичных стадий. Безусловно, первая стадия – это эволюция, постепенное развитие и совершенствование стиля, которая может привести как к усложнению, так и наоборот, к упрощению. Параллельно происходят трансформации и попытки «стать чем-то новым», наиболее удачные из которых становятся новыми жанрами. Наконец, на поздних этапах развития, каждый жанр ждет два противоположных пути: синтез и деконструкция. Именно два последних привычнее всего ожидать в научной фантастике на более чем полуторавековом сроке ее существования, и именно придуманный автором коварный сюжетный поворот в середине «Дарвинии», ясно дает понять, какую значительную роль в романе играет синтез, и становится как поводом для глубокой преданности творчеству писателя одних читателей, так и поводом для разочарования других, но при этом, в обоих случаях ярчайшим впечатлением для всех без исключения. *** Как легко испортить отличный анекдот, рассмеявшись до того, как доберешься до финального твиста, так и подобные «Дарвинии» романы, легко «подпортить» их обсуждением. В появившемся на свет еще в 1998 году произведении (не обращайте внимание на то, что в русском переводе он появился только в 2022, почти через четверть века!) есть одна фишка, рожденная синтезом, которая как минимум утраивает впечатление от и без того неплохо сюжета, и ее невозможно не раскрыть, если обсуждать это произведение. Это роднит его с выдающимся детективом «Убийство Роджера Экройда» (1926) Агаты Кристи, если вы понимаете «о чем» я. Но если в «Убийстве…» разгадка, как это часто бывает в детективном жанре, вынесена в конец произведения, то в «Дарвинии» главный твист находится ровно посередине.
Агата Кристи - Собрание сочинений. Том 2. Человек в коричневом костюме. Тайна замка Чимниз. Убийство Роджера Экройда (сборник)Это сыграло злую шутку с читателями, но тут трудно винить в этом издательство. В аннотации вы прочитаете только про путешествие группы исследователей в загадочный первобытный мир в начале ХХ века, где они сделают некоторое «открытие». И каждый читатель действительно получит своих 170 страниц в духе «Затерянного мира» Артура Конан Дойля, но книжка то 440 страниц! И вот дальше все решается тем, готов ли читатель воспринимать «синтетический» роман и готов ли он сменить жанр и темп повествования на всю вторую половину тома. Как показывает обилие невысоких оценок и негативной критики в рецензии, многие не готовы. Скажу лишь в защиту издательства, что если бы оно подробно описало в аннотации то, ЧТО ждет читателей, то испортило бы не только впечатление от прочтения, но и в целом, задумку автора. К слову, об авторе. Роберт Чарльз Уилсон (Robert Charles Wilson) — канадский фантаст родом из США, прежде всего прославившийся своим романом «Спин» (2005) из одноименной трилогии, получившем премию «Хьюго». Произведение стало квинтэссенцией его творческих поисков и продолжением тех идей, которые он описал в более ранних романах, таких как: «Звездная жатва» (1993), «Хронолиты» (2001), «Слепое озеро» (2003, см. мою рецензию на моих страницах в профиле) и, собственно, сама «Дарвиния» (1998). Сквозная тема всех произведений – это Контакт, т.е. встреча с необычной, иногда инопланетной или всегалактической формой жизни. Но для Уилсона всегда важнее не столько эта форма жизни, сколько отражение в Контакте нашей цивилизации, ее физическое и метафизическое место в этом мире. Поэтому, несмотря на весь научно-технический бэкграунд, в первую очередь все эти произведения в основе своей социально-философские, правда, до этого подтекста надо еще докопаться, и для этого, произведения Уилсона надо читать и воспринимать не поверхностно, как канву остросюжетных поворотов, а как некую новую реальность, заставляющую задуматься о нашей природе. «Дарвиния» в полной мере соответствует этому, если вы готовы углубиться в ее мир, каким бы странным он порой вам не показался.
Роберт Чарльз Уилсон - Слепое ОзероЕще одной отличительной чертой прозы Уилсона является то, что он неплохо умеет погружать читателя в свои миры, в первую очередь благодаря тому, что не кидает его с первых страниц в наполненную непонятными терминами НФ-новояза обстановку. Вообще, часто его романы начинаются с медленного прозаического описания обычной, понятной каждому мирской жизни. В упомянутом выше «Слепом озере» вовсе 2/3 романа – это обыкновенная семейная драма, где два разведенных сотрудника НИИ пытаются обеспечить своей дочери достойное детство. Так и в «Дарвинии» в начале мы видим обычных людей начала ХХ века. Уилсон для каждого героя дает свои небольшие портреты на один-два абзаца, которые знакомят читателя с персонажем и раскрывают его характер. Вот, как описан главный персонаж «Дарвинии» на первых ее страницах:
«Гилфорд родился в 1898 году – можно сказать, вместе с двадцатым столетием. Младший из троих детей, он больше, чем его брат и сестра, принадлежал к веку, который их родители до сих пор именовали новым. Для него этот век новым не был. Гилфорд прожил в нем практически всю жизнь. Он понимал, как работает электричество. Он даже разбирался в радио. Он был человеком двадцатого века, втайне презиравшим прошлое – пыльное, пропахшее нафталином и пропитанное копотью газовых фонарей. В тех нечастых случаях, когда у Гилфорда заводились деньги, он покупал номер «Современной электрики» и зачитывал его до дыр. Его семья жила в Бостоне, в скромном доме на окраине. Отец работал наборщиком в типографии. Дед, занимавший комнату на втором этаже рядом с лестницей на чердак, в Гражданскую войну воевал в Тринадцатом Массачусетском полку. Мать стряпала, следила за чистотой, вела семейный бюджет и растила на крохотном огородике томаты и фасоль. Брат, по всеобщему мнению, должен был непременно стать врачом или адвокатом. Сестра, худенькая и тихая, зачитывалась романами Роберта Чамберса. Отец этого не одобрял».
Конечно, не так витиевато, как в классической прозе XIX века, но и не так сухо, как это традиционно бывает в научной фантастике. Надо сказать, что в значительной мере персонажи у Уилсона раскрываются через отношения с другими людьми. Социальные отношения в его произведениях играют важную роль. Здесь люди предают, влюбляются, теряют близких, чувствуют угрызения совести, втираются в доверие, совершают самоубийства и акты самопожертвования, теряют веру и обретают ее, просто пытаются обычными бытовыми поступками показать свою заботу... Например, в «Дарвинии» важное место занимают письма Гилфорда во время экспедиции к своей супруге и дочке. Это отдельный жанр эпистолярной романтической прозы! Все это делает сюжеты Уилсона живыми, а персонажей непохожими на картонные указатели направления основного сюжета. Надо еще предупредить о том, что вторая часть «Дарвинии» не так проста для понимания, как первая. Она разительно сложнее. Более того, лучше (но не обязательно) для нее иметь какой-то общенаучный и даже философский базис. Неплохо также, если вы когда-то размышляли о природе веры, о сути бытия, о значении для человека памяти и смерти, как переходном этапе или акте исчезновения. Вся эта рефлексия, помноженная на эпизоды из романа, спровоцирует определенные размышления во время чтения, и сделает «Дарвинию» для вас намного интереснее и глубже. С другой стороны, при должном усердии, можно разобраться в нюансах второй части и самостоятельно. *** Подытоживая, несколько общих слов о «Дарвинии», которые можно сказать тем, кто еще не читал это произведение. «Дарвиния» - это многослойный остросюжетный научно-фантастический роман с элементами мистики, приключения, альтернативной истории и космологии, объединяющий в себе несколько жанров и резко меняющий тон и темп повествования в своей середине. Первая половина романа, которая посвящена путешествию в необычный дикий мир группы исследователей, отсылает нас к лучшим приключенческим произведениям второй половины XIX века. Через нагнетание обстановки, чувства одиночества, опасности и страха, она приводит читателя и главного героя к необычному ОТКРЫТИЮ, о котором дальше нельзя говорить без спойлеров. В результате, произведение заставляет задуматься о том, что есть Человек, Вера, Бог, Наука, Жизнь, Смерть, Вселенная, «…и вообще». *** Поговорим о сюжете. Не беспокойтесь, пока только о той его части, которая описана в аннотации. Я укажу, где начинается СПОЙЛЕР и та часть, с которой пока не следует знакомиться непрочитавшим роман. В марте 1912 года происходит таинственное событие, которое одни потом назовут «Чудом», а другие «Преображением». Всего лишь за одну ночь с карты Земли пропала Европа! Нет, вместо нее не образовалась черная дыра. Просто от Атлантики до Урала и от Балтики до Сахары теперь находился странный мир неизвестной девственной природы, чем-то напоминающий тропический лес.
«Когда из лавины панических сообщений и призывов о помощи начала вырисовываться чудовищная картина произошедшего, «Уайт стар» послала из Нью-Йорка и Галифакса суда с углем и провиантом. С лица земли исчез не только Куинстаун; не осталось Ирландии, Англии, Франции, Германии, Италии… ничего, кроме девственных лесов, тянувшихся на север от Каира и как минимум до русских степей на восток, словно поверхность планеты рассекли и в рану вживили какой-то чуждый организм».
Сначала за пределами региона никто ничего не заметил, пока не стало понятно, что теперь из Европы не доносится ни одного радиосигнала. Первые корабли, которые пересекли по графику Атлантику в эти дни и причалили к берегам бывшей Великобритании, увидели следующую картину:
«Бакли про себя называл их деревьями, но даже с капитанского мостика «Орегона» было видно, что это растения, каких он раньше не смог бы и вообразить: исполинские голубые или ржаво-красные стебли, из которых во все стороны плотными пучками щетинятся иглы. Некоторые стебли скручивались наверху в спираль, точно молодые побеги папоротника, или распускались колокольчиком, или увенчивались луковицеобразным наростом, похожим на купол турецкой мечети. Промежутки между этими растениями были узкими и темными, как барсучьи норы, и заполнены густым туманом. В воздухе пахло сосновой хвоей, но с какой-то посторонней ноткой, горькой и непонятной, напоминавшей то ли мяту, то ли камфару. Эти заросли не походили на нормальный лес ни видом, ни запахом, ни – что, пожалуй, было хуже всего – шумом. Настоящий лес в ветреный день – лес его детства в штате Мэн – полнился потрескиванием веток на морозе, или шорохом дождя в листве, или другими такими же уютными звуками. Но здешний лес был совсем не таков. Эти деревья, должно быть, полые внутри, подумалось Бакли. Несколько колод, замеченных на берегу, были пустотелыми, как бамбук, и каждый порыв ветра извлекал из них тихие протяжные стоны. А пучки иголок негромко клацали, как деревянные колокольчики. Или кости. От одного этого звука Бакли охватило жгучее желание повернуть назад».
Новый континент, с опасными ядовитыми существами и растениями, которые не были похожи ни на что, известное науке, назовут «Дарвинией», словно в насмешку, ведь новообразование на карте Европы нарушало законы эволюции и естественный ход истории. Можно сказать, что перед человечеством открылась альтернативная история континента, в которой Европа сравнивалась не со своим аналогом, а вовсе со своим отсутствием.
«Первые робкие газетные иллюстрации изображали кольцо, нанесенное на старые карты. Это кольцо надвое рассекало Исландию, огибало южную оконечность Испании, полукругом отхватывало верхушку Северной Африки, пересекало Святую землю и далее широкой дугой уходило через русские степи на север, за Полярный круг. Гилфорд приложил к Европе ладонь, накрыв старинные обозначения. Terra incognita. Газеты корпорации Херста, чуткие к национальному подъему религиозного духа, иногда в шутку именовали новый континент Дарвинией, намекая на то, что чудо разрушило все основы естествознания».
Самое главное, что в фауне Дарвинии не осталось места ни для человека, ни для других разумных существ, хотя среди последних попадались ловкие охотники и даже коллективные насекомые, подобные пчелам и муравьям. Дарвиния – это территория без разума.
«Чудо обошлось с человечеством немилосердно. Оно заменило камни камнями, растения – хоть и необычными, но растениями, животных – более или менее эквивалентными существами. Но ни следов сгинувшей человеческой популяции, ни признаков любого другого разумного вида до сих пор никто не обнаружил».
Оправившись от первого потрясения, человечество оказалось в новых для себя социально-политических условиях, которые запустили соответствующие процессы:
«Партизанами называли националистов – головорезов, приплывших из колоний, чтобы предъявить права на территории, которые они по-прежнему считали немецкими, испанскими или французскими. Большинство из них без следа исчезали в лесах Дарвинии, впав в первобытное состояние или став жертвой дикой природы. Другие сбивались в банды и нападали на переселенцев, которых считали захватчиками. Партизаны определенно представляли собой угрозу: разбой, поощряемый различными европейскими нациями в изгнании, серьезно осложнял снабжение поселений. Но партизанам, как и остальным переселенцам, еще только предстояло проникнуть во внутренние районы континента, где пока не было никаких дорог. <…> Ну да, я знаю доктрину Уилсона: Европа – территория, открытая для реколонизации, добро пожаловать всем желающим».
Сама ситуация перезавоевания той территории, которая является опустошенной колыбелью цивилизации и еще недавно была одним из самых населенных и развивающихся регионов планеты, может стать основой целого цикла романов в жанре альтернативной истории и социально-политической фантастики. Но Роберт Уилсон на такие «мелочи» не разменивается и описывает эти процессы в общих чертах. Понятное дело, что помимо авантюристов, проходимцев и ученых, в Дарвинию влечет и представителей тех империалистических наций, чьи метрополии были уничтожены Чудом. Их цель как-то насобирать ресурсы и предотвратить экспансию США, ведь штаты остались единственным сильным и развитым государством в мире после Преображения. Главной точкой «входа» в Дарвинию со стороны Атлантики становится Великобритания, а первым отстраиваемым в минимальном размере городом, становится Лондон. Здесь появляется соответствующая инфраструктура: порт, больница, трактиры, магазины и т.д. Население, в основном мужское, состоит из солдат, охотников и лавочников. Охотники не только натурным образом изучают местную фауну, но и помогают ученым, выступая в роли проводников. Когда произошло «Чудо», Гилфорду Лоу было четырнадцать лет. К 1920 году он стал профессиональным фотографом, увлекающимся наукой, а по совместительству - верным мужем Каролины и отцом прекрасной девочки Лили.
«Гилфорд знал, что такое наука. Это всего лишь любопытство – помноженное на самоотверженность и подкрепленное дисциплиной. Наука была для него умением смотреть – но не просто так смотреть, а пристально вглядываться в вещи, которых не понимаешь. Скажем, смотреть на звезды, не испытывая перед ними страха и не обожествляя их, а один за другим задавая себе вопросы с целью найти тот самый, который станет ключиком к следующему, а потом к следующему за следующим».
Его влекла Дарвиния, и он стремился туда. Как раз в это время туда наметилась большая экспедиция из полутора десятка специалистов под предводительством Престона Финча, «автора «Явления и откровения», канонического текста, который был написан еще до Чуда 1912 года и положил начало ноеву натурализму». Этот исследователь искал доказательства Бога по всему миру. Компанию же ему составили более приземленные коллеги: геолог, биолог, охотник, доктор, топограф и др. Частью команды, штатным фотографом, стал и Гилфорд Лоу. Это был неплохой способ для него утолить интерес и попутно заработать денег, отсылая фотографии континента в редакцию научного журнала. Было принято решение не разлучаться с семьей, поэтому Каролина с дочкой Лили должна была оставаться в новом Лондоне у родственников, пока Гилфорд не закончит свое путешествие с экспедицией Финча. За восемь лет изучения и перезаселения Дарвинии, люди более-менее освоились и научились вести себя на берегу и в лесу. Но сердце континента до сих пор хранило много тайн и опасностей. Лучше всего континент знали охотники. Один из таких, опытный Том Комптон присоединяется к экспедиции в Лондоне. В городе путешественники обзаводятся меховыми змеями – местными дрессируемыми на специальных фермах дикими вьючными животными, символизирующими новое животноводство:
«Меховые змеи, объяснил Гилфорду Салливан, самый эксплуатируемый ресурс нового континента, по крайней мере в данный момент. Травоядные стадные животные, они водятся на лугах в гористой части страны и, возможно, в восточных степях; Доннеган сталкивался с ними в предгорьях Пиренеев, что наводит на мысль об их широком распространении. Гилфорд был совершенно ими очарован и почти весь остаток дня провел в краале Эразмуса, терпеливо снося зловоние – один из самых больших недостатков этого вида. Животные напоминали даже не столько змей, сколько личинок – раздутые, с бледными мордами и большими, похожими на коровьи глазами, с цилиндрическими телами и шестью лапами, теряющимися среди шерстяных колтунов. В качестве ресурса они в буквальном смысле представляли собой каталог универсального магазина посылочной торговли: мех для одежды, шкуры для дубления, жир для свечного сала и не слишком вкусное, но съедобное мясо. Змеиные меха были на берегах Рейна основным предметом торговли и, как утверждал Салливан, даже добрались до модных кругов Нью-Йорка. Должно быть, выделка каким-то образом отбивала запах, иначе кто бы стал носить такую шубу даже в нью-йоркские холода?»
В это время все ярче разгораются дискуссии по поводу того, что такое Дарвиния. Главных подхода два: это «эволюционный взрыв» неизвестной природы или явное дело рук Бога, доказывающее его присутствие в нашем материальном мире. Правда, есть критики у обоих мнений. В случае «эволюционного взрыва», должна прослеживаться связь между поколениями. Но дарвинианская фауна и флора была абсолютно отличной от всего земного. Более того, ископаемые останки животных говорили о том, что Дарвинии намного больше, чем восемь лет. Т.е. это место имело свою многомиллионную историю эволюции, альтернативную земной. Получался парадокс: одно место, но с двумя историями!
«Гилфорд снова пригляделся к скелету. Ребра и брюшной хребет безусловно дарвинианские: стандартное обратное расположение, U-образный позвоночник с глубокой хордальной ямкой. Сам череп вытянутый, отдаленно напоминающий бычий, с высоким объемистым сводом. Коварный хищник. – Думаете, они подлинные? – Подлинные в том смысле, что это настоящие кости, а не сделанные из папье-маше и определенно не принадлежащие млекопитающему. Наш музейщик утверждает, что купил их у поселенца, который выкопал их на болоте в верховьях реки Ли, когда искал для обогрева что-нибудь подешевле угля. – Значит, они относительно свежие. – Относительно, хотя никто не видел живьем ни этого зверя, ни кого-либо, хотя бы отдаленно его напоминающего. Крупные хищники на континенте редкость. Доннеган сообщал о плотоядном животном размером с леопарда, замеченном им в горах Центрального массива, но ни о ком более крупном. И кого же тогда представляет собой этот экземпляр, мистер Лоу? Интересный вопрос. Недавно вымершего крупного охотника? – Очень надеюсь, что вымершего. Он производит впечатление грозного существа. – Грозного, и не исключено, что разумного, если судить по размерам черепа. Разумного по меркам животного мира. Если его сородичи до сих пор живы, нам вполне могут понадобиться пистолеты, которые так любит Финч. А если нет… – Если нет? – Ну, о чем может говорить наличие вымерших видов, если континенту всего восемь лет? Гилфорд решил, что выбирать слова для ответа следует очень тщательно. – Вы полагаете, у континента есть история? – Я не полагаю, я делаю логический вывод. О, это привычный спор – я просто хочу понять, какой позиции вы придерживаетесь. – Беда в том, что у нас две истории. Континент один, а историй две. Я не знаю, как увязать их друг с другом. Салливан улыбнулся: – Неплохо для начала. Ну же, мистер Лоу? Вы за кого? За Елизавету Первую или за нашего костлявого приятеля? – Я, разумеется, неоднократно об этом думал, но… – Не увиливайте от ответа. Так за какой вы вариант? – За оба, – ровным тоном произнес Гилфорд. – Не знаю почему… но за оба. – Но разве это не исключено? – По всей видимости, нет. Улыбка Салливана стала шире. – Молодчина».
Загадочность ситуации убеждала в своей правоте сторонников религиозного обоснования Чуда. Но какова была тогда его символика и почему неизвестный Бог уничтожил Европу, словно Содом и Гоморру? Действительно ли это было самое греховное место на Земле? Насколько вообще Чудо является вопросом религии, а не невежества человека?
«– Не надо относиться ко мне снисходительно, мистер Лоу. Все это казалось совершенно логичным. Преображение Европы в контексте библейского Потопа, Столпотворения, разрушения Содома и Гоморры… И если это не дело рук ревностного, но постижимого Бога, тогда это может быть только хаос, только ужас. – Возможно, все это лишь выглядит так по причине нашей невежественности, – возразил Гилфорд. – Возможно, мы как обезьяны, которые смотрят в зеркало. Да, в зеркале есть обезьяна, но за зеркалом никакой обезьяны нет. Делает ли это отражение в зеркале чудом, доктор Финч? – Вы просто не видели, как у того человека в мгновение ока затянулись раны. – Доктор Салливан как-то сказал, что чудо – это название, которое мы даем своему невежеству. – Только одно из названий. Есть и другие. – Да? – Духи. Демоны. – Это суеверие, – сказал Гилфорд, хотя по коже у него побежали мурашки. – Суеверием, – бесцветным тоном произнес Финч, – мы называем чудо, которое не одобряем».
Параллельно событиям в Дарвинии развивается своя мистическая история в США. Известный спиритуалист доктор Элиас Вейл начинает слушать «голос Бога». Тот помогает ему в его шарлатанской работе, и верно предсказывает клиентам их будущее. Со временем, Вейл понимает, что неизвестный «Бог» может полностью овладевать его разумом. Более того, тот утверждает, что доктор понадобиться ему для очень важной миссии, а за службу, тот станет бессмертным. Вращаясь в высших кругах, Вейл знакомится с другими высокопоставленными чиновниками, в которых также «заговорил Бог». Становится понятно, что скоро «наступит новая эра, Эра Бессмертных, Эра Избранных». Но что эта за мистика? Неужели существуют ангелы и демоны? *** Таким образом, постепенно повествование разделяется на три основных линии. Первая линия – это остросюжетная линия первооткрывателей, экспедиции Финча, продирающейся через странную и недружелюбную природу Дарвинии. Здесь читатель получит свою долю саспенса и приключений. Вторая линия – это жизнь в Лондоне. Это самая бытовая линия, в которой затронуты как социально-политические процессы (тайная переправка англичанами оружия для партизан через местный порт), так и личные отношения (особенно любовная линия между Гилфордом и его супругой Каролиной). Здесь читатель окунется в реализм ограниченного быта колонистов, приправленный романтикой и любовью внутри семьи главного героя. Наконец, третья линия – это наполненные мистикой похождения Элиаса Вейла и его знакомых. Эта часть книги отдает духом произведений Эдгара Алана По и Говарда Лавкрафта. Стоит ли говорить, что все три линии во второй части романа пересекутся, а все мистическое и странное найдет свое в некоторой степени рациональное обоснование. * По плану экспедиция Финча должна пройти часть пути по руслу Рейна на пароходе, затем пересесть на четыре плоскодонки, и после продолжить путь на меховых змеях. Но, как только начинается экспедиция, ее преследует ряд неудач. Чем глубже проникает экспедиция, тем меньше остается в живых ее членов. Помимо опасной флоры и фауны, экспедиция подвергается нападению группы неизвестных людей, которых принимают за партизан. Членов экспедиции ждет множество испытаний, которые выдержат далеко не все. Оставшаяся часть исследовательской группы набредет на таинственный город. В нем нет ничего живого, но говорящая правильность геометрических форм построек не дает никаких поводов для сомнений в том, что они продукт разумной жизни. Только где она? Добравшись до таинственного огромного колодца в центре города, Гилфорд и его товарищи решают несмотря ни на что, исследовать постройку, чтобы выяснить ее предназначение. В результате Гилфорд остается единственным выжившим и переживает странное видение. Теперь одинокому фотографу, потерявшему всех и все, предстоит долгая зимовка в Дарвинии. Но теперь он ее не боится, потому что сделал ВАЖНОЕ ОТКРЫТИЕ… * И вот тут, друзья, наступает момент того самого откровения, которое и является главным сюжетным твистом и главной идеей романа, о которой и хочется поговорить дальше. Но! ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ЧИТАЛ РОМАН, ДАЛЬНЕЙШЕЕ ЧТЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ Я НЕ РЕКОМЕНДУЮ! ВЕРНИТЕСЬ, ЕСЛИ ЗАХОТИТЕ, К ЭТОМУ, ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ!
***
!!!ДАЛЕЕ СПОЙЛЕР!!! ДАЛЕЕ СПОЙЛЕР!!! ДАЛЕЕ СПОЙЛЕР!!!
***
После того, как юный Гилфорд Лоу стал свидетелем Чуда, ему часто стали сниться странные сны, в которых он видел молодого солдата на фронте неизвестной войны. Пугало то, что этот солдат был им самим… Чем глубже пробиралась экспедиция Финча в сердце Дарвинии, тем чаще и настойчивее были эти сновидения.
Еще до своей гибели, профессор Салливан предполагал, что Дарвиния это некий параллельный мир, какая-то аномалия реальности. Что эти сны (похожие снились и ему) – это соприкосновение двух веток альтернативной истории.«– Мы с ним оба погибли в Великой войне, – сказал Эразмус. – В ином мире, я имею в виду. Мы оба говорили с собственными призраками. Гилфорда пробрал озноб. Ему не хотелось это слышать. Все, что угодно, только не это. Хватит с него безумия. Не сейчас. – По сути своей, – продолжал Эразмус, – я простая немчура, переселенец в третьем поколении, из Висконсина. Мой отец почти всю жизнь проработал на разливочной фабрике, и я бы повторил его судьбу, если бы не сбежал в Джефферсонвилль. Но существует и иной мир, где кайзер расплевался с британцами, французами и русскими. Многих американцев забрили в армию и отправили на войну в тысяча девятьсот семнадцатом и восемнадцатом… Сколько ж их там полегло. – Он откашлялся и сплюнул в огонь шматок бурой слизи. – В том ином мире я призрак, а тут до сих пор жив-здоров. Ты меня слушаешь? Гилфорд молчал. – Но эти два мира больше не отделены друг от друга полностью. Ради того и было затеяно Преображение Европы, не говоря уж об этом так называемом городе, в котором вы зимовали. Два мира перепутаны друг с другом, потому что есть сила, которая хочет уничтожить их оба. Ну то есть, наверное, даже не уничтожить, а скорее съесть… В общем, это все сложно. Некоторые из нас погибли в ином мире, но продолжили жить в этом, что делает нас особенными. Нас ждет работа, Гилфорд Лоу, и работа эта непростая. Только не подумай, что я знаю все подробности. Я их не знаю. Но дело предстоит долгое и грязное, и, кроме нас, заняться им некому».
Наконец, в то время, когда Гилфорд остался единственным выжившим в дарвинианских джунглях, он встретился со своим призраком-близнецом и тот поведал ему, что на самом деле произошло с Землей, и что на самом деле происходит со Вселенной. Вот тут начинается самая сложная часть романа, в которой Роберт Уилсон описывает свою модель Вселенной. Вся эта информация изложена в кратких интерлюдиях между основными частями, и требует открытого ума и некоторого научного базиса. Помочь воспринять эту информацию вам помогут книги по астрофизике, космологии, физике, информатике и философии.
Дэвид Дойч - Структура реальности. Наука параллельных вселенныхИ так. Гилфорд Лоу открывает для себя то, что: во-первых, он мёртв; во-вторых, он жив и бессмертен, и у него очень важная миссия; в-третьих, что все УЖЕ произошло, но при этом в-четвертых, все самое важное ЕЩЕ произойдет; что в-пятых, Дарвиния – это заплатка на поврежденной ткани реальности, а сама реальность, и это в-шестых, иллюзия, набор визуализированных архивированных данных. У этих парадоксов есть объяснение, и давайте разберемся, как это все произошло и какой у этого всего смысл. Вот какова Модель мыслящей Вселенной по Уилсону в мире «Дарвинии»:
«Наша Вселенная, сказал солдат, неимоверно древняя. Настолько древняя, что высокоразвитые цивилизации существовали в ней задолго до того, как человечество освоило каменный топор. Человеческая раса зародилась в Галактике, насыщенной Разумом. Еще до того, как наше Солнце сгустилось из первородной пыли, во Вселенной уже существовали чудеса настолько масштабные и непостижимые, что они кажутся скорее магией, нежели наукой; а множество великих чудес еще только впереди, ибо их реализация занимает в самом буквальном смысле целые эпохи. Он описал нашу Галактику – маленькое скопление из нескольких миллионов звезд, одно из миллиардов таких же скоплений – как своего рода живое существо, в котором пробуждается разум. Звезды сообщаются между собой посредством линий связи: это не телеграфная и даже не радиосвязь, а нечто передающееся через незримую ткань (так называемую изотропическую энергию, под которой, насколько я понимаю, он подразумевает эфир) самого космоса, и эти мелкоячеистые коммуникационные сети стали настолько сложными, что обзавелись собственным разумом! Звезды, намекнул он, в самом прямом смысле соображают коллективно, и даже более того: они обладают памятью».
Здесь мы сталкиваемся с принципами подобия и масштабирования. Если вполне себе простоватые нервные клетки могут объединяться в сложные структуры мозга, а тот в свою очередь, пока не до конца понятным нам образом, позволяет помнить и размышлять, то вполне можно предположить, что и более крупные структуры, объединившись в сложные сети, могут обрести свой аналог разума, проявляя тем самым схожие свойства эмерджентности. Каких-либо подтверждений существования «мыслящих» скоплений звезд пока нет, но сама идея «разума из структурированной простоты» популярна в фантастике. Тут можно вспомнить аналоговый компьютер из солдат армии Цинь Шихуанди, как в романе Лю Цысиня «Задача трех тел» (см. мою рецензию), так и в его же рассказе «Круг». И опять же, у Лю Цысиня есть рассказ «Мыслитель» об общающихся путем смены ритма пульсации звездах. Сама по себе идея интересная. Нейроны объединяются в мозг. Отдельные люди – в коллективный разум. Цивилизации – в разум галактический. Но может жизнь необязательно должна быть органической?
Цысинь Лю - Задача трех телПомимо информационно-технологической составляющей идеи, тут можно задуматься и о философском подтексте: о Разуме, как универсальной вселенской силе, которая проявляет себя, как только для этого будут соответствующие условия. Это как сила трения, которая не заметна, пока не попытаешься сдвинуть тумбу в сторону. И отсюда потребность в Памяти, как снова же универсальном и естественном желании Разума сохранить себя и через эту Память осознавать себя. Поэтому Разум создает Архив. Пока есть живой Разум, генерируется Память; пока цела Память, существует Сознание. Задача Разума быть в Сознании, а значит, надо любой ценой сохранить Память, т.е. обезопасить Архив.
«Спасенные души с миллиона разных планет объединились, образовав физические конструкции, которые он именовал ноосферами; эти механизмы планетарного размера перемещались по Галактике, постоянно ее исследуя. Парадиз, Каролина, но не рай, к тому же не без своих проблем и врагов. Я спросил, какие враги могут быть у богов. – Их два, – ответил он. Первый враг – время. Разум победил смерть, по крайней мере в масштабах Галактики. Еще задолго до появления человечества все мало-мальски разумные существа, которые умирали в действующих пределах ноосфер, отправлялись в парадиз. Включая всех человеческих существ, от неандертальцев до президента Тафта и далее. Некоторым, намекнул он, требовалась изрядная степень морального перерождения, чтобы они могли приспособиться к посмертной жизни. Наверное, мы не самый малодушный вид в Галактике, зато уж точно далеко не самый безгрешный. Но Разум сам по себе смертен, как и наш Млечный Путь, и даже сама Вселенная в целом! Солдат произнес несколько фраз, в которых звучали словосочетания «распад частицы» и «тепловая смерть», но их я понял весьма смутно. Приблизительная суть заключается в том, что сама материя в конечном счете тоже умрет. Располагая огромным количеством накопленного знания, ноосферы изобрели способ продлить свое существование дальше этой границы. И им удалось создать так называемый Архив, сумму всей истории разумной жизни, к которому могли обращаться не только сами ноосферы, но и схожие сущности, внедренные в другие, немыслимо далекие галактики».
Таким образом, сложилась схема своеобразного информационного бессмертия: вплетения каждого события, каждого факта, каждого бита информации в единый Архив, способный существовать миллионы лет.
«Ноосферы собрались над эклиптикой умирающей Галактики. Строительным материалом для их грандиозного нового замысла служили факелы антиматерии, которая выбрасывалась из полюса центральной сингулярности. Законченный Архив должен содержать все, чем являлась Галактика со времен Эклектической эры. Эпоха за эпохой Архив рос и рос – физический объект размером с дюжину звездных систем в поперечнике, защищаемый от волновых свойств собственной массы систематическими возмущениями местного космоса. Поскольку это был механизм, работающий при звездных температурах, он излучал яркий янтарный свет в космическое пространство, которое все глубже погружалось в темноту, и даже это скудное излучение было паразитным явлением, от которого планировалось избавиться в ближайшие несколько миллионов лет. Архив представлял собой темпоральный телескоп, запись, память – по сути своей, книгу. Это был полный справочник по истории Вселенной, пополняемый и обновляемый посредством темпоральных неоднородностей, заложенных в его матрицу, протокол всех известных сознательных действий и мыслей, начиная с Эклектической эры. Он был неизменяемым, но абсолютно доступным, беспристрастным и антиэнтропическим. Это была единственная масштабнейшая попытка что-то соорудить, когда-либо предпринятая галактическим Разумом».
Но как известно любому человеку, знакомому с информатикой, в сложных информационных системах рано или поздно возникают неполадки. Более того, иногда, они могут переродится в паразитические вирусы, нарушающие стабильность системы и выводящие процессы за пределы привычного алгоритма. Так у Разума появился паразит, т.н. «пси-жизнь».
«Итак, одним врагом было время, и этот враг был если не побежден, то хотя бы обезоружен. Вторым врагом солдат назвал пси-жизнь, от греческой буквы «пси», обозначавшей «псевдо». Пси-жизнь стала итогом попыток имитировать эволюцию у машин. Машины, сказал солдат, могли достигать разумности – в определенных пределах. По-моему, он употребил эти слова – «разумность» и «машины» – в чисто техническом смысле, но я не стал уточнять. Как органическая, так и истинная машинная разумность базируется на некоем принципе, который он назвал квантовой неопределенностью, тогда как пси-жизнь скорее можно отнести к области математики. Пси-жизнь продуцировала системных паразитов или то, что он назвал – я постараюсь воспроизвести его слова поточнее – бессмысленными Алгольными Ритмами, которые паразитировали на сложных системах, внедрялись в них и затем пожирали. Эти Алгольные Ритмы испытывают к разумным существам не больше ненависти, чем дорожные осы к тарантулам, в чьи тела откладывают яйца. Пси-жизнь внедряется в разумные «системы» и пожирает сам Разум. Она пользуется коммуникацией и мышлением как средством для воспроизводства собственных копий, и так ad infinitum. Пси-жизнь, хотя и лишенная индивидуальности и сознания в традиционном смысле этих слов, способна имитировать эти качества, действуя с сосредоточенной, пусть и муравьиной рассудительностью, со слепой изобретательностью. Представь себе, если сможешь, колоссальный интеллект, начисто лишенный понимания. Пси-жизнь возникала в разные моменты времени и в разных местах по всей Вселенной. Она несла в себе угрозу Разуму и была подавлена, хотя и не уничтожена окончательно. Считалось, что Архив непроницаем для пси-жизни; распад конвенциональной материи должен был означать и конец этих вредоносных Альгольных Ритмов. Но это оказалось не так. Архив был поврежден пси-жизнью».
Здесь мы сталкиваемся с интересной темой: насколько важна для подлинной жизни непредсказуемость и случайность? Нам кажется, что если наша судьба будет полностью предрешена, то это уже не будет полноценная жизнь. По крайней мере даже те люди, которые придерживаются мнения, что согласно их религии, Бог полностью знает каждый миг их будущего, понимают, что их собственное «незнание» этого будущего оставляет место для иллюзии свободы воли. Но даже вне вопроса веры, только с точки зрения биологии и физического мира, вопрос степени нашей свободы воли требует дальнейших исследований. Это хорошо показал в своей книге «Всё решено» Роберт Сапольски (см. мою рецензию на моих книжных страницах в профиле).
Роберт Сапольски - Всё решено: Жизнь без свободы волиТакже в приведенной выше цитате можно заметить еще одну важную философскую тему: есть ли у жизни (эволюции) цель и должна ли она обязательно быть? У Разума цель есть, по крайней мере, как мы выяснили выше, хранить память и сознание. А у жизни в широком смысле? Уилсон отвечает, что не обязательно. Как раз в корне модели описанной в романе Вселенной мы и наблюдаем конфликт между жизнью целевой и жизнью бесцельной. Если хотите, то это нечто похожее на битву между многоклеточным организмом и попавшим в него вирусом. Вопрос в том, что станет «антивирусной программой»?
«Ноосферы, боясь заражения, отошли от Архива подальше; Разум совещался сам с собой. Так протекла тысяча лет. Было решено, что Архив необходимо отремонтировать, а захватчиков изгнать. Если ничего не предпринимать, мыслесемена в конечном итоге будут потеряны вместе с самим Архивом. Захватчики не успокоятся, пока в остывающей Вселенной не останется ничего, кроме их собственных, беспрестанно множащихся кодов. Задача эта была ничуть не менее сложной, чем строительство Архива, поскольку очистку необходимо было начинать изнутри самого Архива. Миллиардам отдельных разумных узлов пришлось бы проникнуть в Архив физически и виртуально. И там они столкнулись бы с коварным неприятелем. Индивидуумы – по сути своей призраки, – которые уже давным-давно влились в ноосферы, образовав с ними единое целое, в миг своего проникновения в поврежденный Архив лишились бы всех нажитых за многие эпохи усовершенствований и стали обычными смертными. Одним из этих миллиардов индивидуумов был древний земной узел, которого когда-то звали Гилфордом Лоу. Это мыслесемя, настолько примитивное, что ему едва удалось сохранить свои собственные древние воспоминания, запустили вместе с другими аналогичными индивидуумами в бесконечно дробящиеся глубины Архива. Так началась последняя война в истории. Гилфорд Лоу помнил ее. Ведь это была война, в которой он погиб».
Таким образом, Архиву необходимо было создать разумные узлы, наделенные индивидуальностью (читай – волей), которые смогли бы внутри его информационного поля (например, модели Земли) сознательно и независимо противостоять проявлениям «пси-жизни». Теперь давайте разберемся с определением «мыслесемя», которое часто встречается во второй части произведения:
«Этот Гилфорд Лоу существовал в физическом теле до мгновения своей смерти, после чего превратился в нечто вроде идеи… мыслесемени, так он это назвал, в разуме локального Бога, эволюционирующего галактического Я. <…> Его мнимое тело, как он это называл, походило на его собственное до такой степени, что он не мог отыскать никаких различий, хотя мнимое, как ему объяснили, могло изменяться. Суть жизни в изменении, сказал он, а суть вечной жизни в вечном изменении. Ему предстояло многому научиться, исследовать прорву миров, познакомиться с новыми формами жизни – и воплотиться, если того потребует его дух. Его прежнее тело было ограничено собственными физическими потребностями и слабой способностью мозга фиксировать и сохранять воспоминания. Теперь же эти ограничения были сняты. Он неизбежно должен был измениться, научившись обитать в Разуме, внутри которого существовал, питаться его памятью и мудростью. Не отказываться от своей человеческой природы, но отталкиваться от нее, расширять ее. Именно этим он и занимался в самом прямом смысле на протяжении миллионов столетий, пока Гилфорд Лоу, это так называемое мыслесемя, не стал частицей чего-то неизмеримо более масштабного и сложного. В то утро я разговаривал одновременно с Гилфордом Лоу и с этим сверхсуществом – с миллиардом миллиардов существ, связанных воедино и в то же время сохраняющих свою индивидуальность».
Теперь перейдем в следующему этапу, и посмотрим, как Архив формирует нашу реальность:
«Архив был статичным, поскольку история не может изменяться, но по нему через длительные промежутки времени проходило то, что солдат назвал полем Хиггса, которое он сравнил с граммофонной иглой, скользящей по канавке грампластинки. Сама пластинка при этом не меняется, но из неизменного объекта извлекается динамическое явление – музыка. В нормальном мире, разумеется, каждый раз, когда проигрывается одна и та же пластинка, музыка идентична. Но представь, что ты поставила в граммофон пластинку с симфонией Моцарта, а она вдруг превратилась в «Волшебную флейту»? От всего этого голова у меня шла кругом, но я понял, к чему ведет солдат. Его Мировая война была моцартовской симфонией. А Преображение Европы – «Волшебной флейтой». – Ты хочешь сказать, что мы находимся внутри Архива? Он спокойно кивнул. Меня пробрала дрожь. – То есть… получается, что я своего рода справочник по истории? Или, по крайней мере, страница из него? Или параграф? – По задумке – да, – произнес он».
Таким образом, события Настоящего здесь становятся своеобразными гармониками повторного «проигрывания» Прошлого, упакованного в Архив. Какой из этого вывод? А вот такой:
«Ты понимаешь всю чудовищность того, что этот призрак сказал мне? Он заявил – в открытую и без обиняков, – что весь мир вокруг меня, мир, в котором мы с тобой обитаем, на самом деле не более чем долговременная иллюзия, заключенная внутри машины, находящейся в конце времен. <…> Дальше – больше. Пока мы были «справочником по истории», Каролина, каждое событие, каждое действие было предопределено, поскольку являлось механическим повторением того, что случилось когда-то давно, – хотя, разумеется, нам неоткуда было об этом узнать. Но пси-жизнь внесла в систему «хаос» (это слово солдата) – эквивалент того, что теологи именуют свободной волей! Что означает, сказал солдат, что ты, и я, и все остальные разумные существа, которые были «смоделированы» в Архиве, стали независимыми, непредсказуемыми духовными сущностями – то есть настоящими жизнями, новыми жизнями, которых Разум клялся защищать! Иными словами, вторжение пси-жизни освободило нас от механического существования… несмотря на то что пси-жизнь намерена держать нас в заложниках и в конечном итоге уничтожить. (Меня подмывает думать об этих представляющих пси-жизнь сущностях как о мятежных ангелах. Принеся зло в сей мир, они дали нам статус высокодуховных существ. И несмотря на то, что они нас освободили, мы должны биться с ними насмерть!)»
Так что такое Дарвиния?
«Европейский континент был перекроен одним ударом, в результате которого поверх его истории оказалась записана мутантская. Пси-жизнь попыталась создать эволюционную цепочку, которая дала бы ей доступ к онтосфере через полуразумных насекомоподобных существ. Эта попытка встретила ожесточенное сопротивление. Целью пси-жизни было полностью трансформировать всю Землю. Удалось преобразовать лишь незначительную ее часть. Но копия мира бесповоротно изменилась. Жизни, которые оборвались до срока – как, например, жизнь Гилфорда, – превратились в новые, автономные, полностью разумные образы. Многие из них представляли собой сквозные каналы из субструктуры Архива в его глубинную онтологию. То есть пути, по которым духи – такие же, как дух Гилфорда или паразитарные узлы пси-жизни, – могли войти в завершенную историю и изменить ее».
Если вы не поняли коварство паразитического приема «пси-жизни», то постарайтесь оооочень медленно перечитать две последние цитаты. Грубо говоря, паразит пытался заменить прописанную в Архиве историю, подменив историю нашей цивилизации другим разумным видом, выросшим из альтернативной эволюционной ветви. Т.е. паразит пытался заставить прописать себя в базу Архива, «притворившись» новым разумным видом. Именно этим объясняется описанные в первой части странные флора и фауна Дарвинии. К счастью, попытка эта была предотвращена силами Архива, но на теле нашей реальности осталась рана, размером с Европу. Более того, само Чудо – это лишь последствия НАЧАЛА вторжения, но именно теперь, когда Гилфорд Лоу понял, что такие как он «мыслесемена» теперь должны защитить рану на теле реальности от вторжения «пси-жизни», а точнее ее олицетворения в виде таких «одержимых Богом», как Элиас Вейл. Судьба нашего мира, истории человечества, прописанной в Архиве, будет решаться битвой, которую можно сравнить с войной между Ангелами и Демонами, поскольку и первые, и вторые - не вполне обычные люди. Это – матрицы, цифровые аватары кода, а сама битва – процесс работы антивируса из мыслесемян, подобных Гилфорду. Все они собираются для битвы возле странного города с тем самым колодцем в сердце Дарвинии.
«Он неохотно оглядел собственные раны. Досталось ему серьезно. Живот и грудь освежеваны, одежда обгорела. Его торс мерцал, точно обезумевший праздничный фонарь. Странно, что он не мертв. А может, все-таки мертв? Казалось, в нем не осталось ни крови, ни внутренностей, ни мяса, один лишь этот жаркий пульсирующий свет. «Цифры и машины, – всплыла откуда-то мысль. – Мир создан из цифр и машин».
Таким образом, странная на первый взгляд экологическая катастрофа на одном из континентов, является предтечей глобальной и эпической катастрофы вселенского масштаба, где решается судьба Разума и Сознания в их самой сути. Но что это значит для простого (как он думал) человека Гилфорда Лоу и ему подобных? Это значит, что у человечества будет шанс сохранить свой уютный иллюзорный мир, смысл и цели которого, мы придумаем сами. *** В своем романе, Роберт Уилсон не только обескураживает читателя резким поворотом сюжета и сменой темпа повествования в середине произведения, но и тем социально-философским подтекстом, который заставляет задуматься о природе Бытия. Под маской остросюжетного приключения, здесь скрывается трагедия эпического масштаба, а также размышление о вере и природе мироздания. Здесь поднята тема хрупкости реальности и иллюзорности мира, которая провоцирует читателя задать себе неудобные вопросы. Надо ли докапываться до пугающей правды или достаточно оставить для себя комфортную иллюзию? Можно ли любить виртуальный мир?
«– Гилфорд слишком сильно любит мир, – сказал ей Том. – Так любит, как будто он реален. – А разве он не реален? – спросила тогда она. – Даже если мир создан из цифр и машин, разве он не реален настолько, чтобы его можно было полюбить? – Для тебя – да, – согласился Том. – Но некоторые из нас не могут себе это позволить».
В конечном итоге, у нас есть только то, что мы способны (и готовы) осознать. Отсюда вытекает вопрос субъективности и доступных нам границ познания. Где заканчивается то, чего МЫ МОЖЕМ достичь, и начинается то, что демиурги НАМ ПОЗВОЛЯТ для себя открыть? Не менее важна в «Дарвинии» тема веры. Вспомним, как столкнулись два подхода в объяснении природа Чуда: религиозный и научный. Как видим сейчас, оба были неверны. Но разве не позволяет вера и наука познавать, пусть и разными путями? Ведь как мы помним от Артура Кларка: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Разве нельзя с ней познакомиться из-за этого? А вот еще философский вопрос: «Что есть смерть в мире, состоящем из цифр?» Из романа вытекает, что смерть наступает с исчезновением осознанной жизни, с уничтожением памяти и разума. С другой стороны, для человека, какой бы природы (цифровой или биологической) не была его жизнь, важно чувство контроля и… конечности, чувство границ. И мне кажется это очень остроумное и важное наблюдение Уилсона в этом романе. Неспроста, после завершения битвы с аватарами «пси-жизни», цифровой бессмертный Гилфорд Лоу просит Разум лишь об одном:
«– Я хочу получить кое-что взамен, – сказал Гилфорд. Горе росло и ширилось в нем, как наполняемый горячим воздухом резиновый шар. – Если сделаю то, что ты хочешь… – Что я могу тебе дать? – Я хочу умереть. Не жить вечно. Хочу состариться и умереть, как обычный человек. Неужели я слишком многого прошу?»
Наконец, очень интересна тема проживания уже записанного в Архиве сюжета. Где находится граница между жизнью автомата и свободой воли? Что есть жизнь на самом деле: проживание предрешённого будущего или осознаваемое в разной степени КАК однозначное будущее, которое на самом деле многовариантно? Нам, людям, в отличие от Вселенского Разума и порождаемых им полем Хиггса гармоник, доступно только Настоящее, а поэтому, вопрос Прошлого и Будущего – это в большей степени вопрос Веры, веры в неизменяемость первого, и многовариантность второго. Тут я хочу вспомнить цитату из «Нравственных писем к Луцилию» Сенеки: «Все у нас, Луцилий, чужое, одно лишь время наше».
Луций Анней Сенека - Нравственные письма к Луцилию*** В конце рецензии я хочу свести весь роман «Дарвиния» к всего одному предложению, в котором Роберт Уилсон дал важное экзистенциальное противоядие, если вдруг ситуация мира-симуляции когда-нибудь окажется правдой. Если у вас есть подозрение, что вы живете в «матрице», то распечатайте плакат с этими словами Гилфорда Лоу: «КЕМ БЫ МЫ НИ БЫЛИ – МЫ ЕСТЬ». *** P.S.: Конечно, «Дарвинию» есть и за что поругать. Например, здесь есть некоторые второстепенные оборванные линии (так и не понятно, к чему были эпизоды с описанием ситуации на Марсе). Также по сложности восприятия текст интерлюдий разительно отличается от текста остальной части романа. Главную концепцию все же следовало описать более подробно и доступно, ведь она очень интересна, хотя и заставляет поломать голову. Возможно, местами слишком велик налет мистики и религии, что в некоторых эпизодах сближает это философское научно-фантастическое произведение с представителями развлекательного фэнтези. С другой стороны, «Дарвиния» незаслуженно получает много отрицательных отзывов от тех читателей, кто был не готов к резкой смене жанра, а также от тех, кто не удосужился узнать год издания первоисточника, и обвиняет роман во вторичности, по сравнению с кинофильмом «Матрица» братьев/сестер Вачовски, который на самом деле вышел на год позже. По большому счету, идея виртуальной реальности была не нова в обоих случаях и в целом стала очень популярна на рубеже веков. Пионером и вовсе был Уильям Гибсон с его «Нейромантом» (см. мою рецензию). Но даже если сравнивать сюжет «Матрицы» и «Дарвинии», то последняя, на мой взгляд, как минимум не в проигрыше, так как затрагивает более широкий спектр философских тем.
Уильям Гибсон - Нейромант. Рассказы (сборник)*** ОФОРМЛЕНИЕ КНИГИ:
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто предпочитает неспешную, многослойную социально-философскую фантастику. Тем, кто любит фантастические произведения, объединяющие в себе несколько далеких друг от друга жанров. Тем, кто любит фантастику, поднимающую вопросы сознания, жизни и смерти, природы нашего мира и его глубинного устройства. Тем, кого привлекает сюжетный твист «мир, как иллюзия».
ВИДЕО В ТЕМУ: В романе Роберт Уилсон предлагает интересную философскую (или если хотите – религиозную) концепцию: «все что будет – это то, что было». Есть один малоизвестный, но выдающийся и изобретательный мультфильм, использующий ту же идею. Речь идет о «Властелинах времени» (Les Maîtres du temps, 1982) режиссера Рене Лалу.
8 понравилось79
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым