Отзывы о книге Я исповедуюсь
Ulundo21 июня 2026Есть в «Я исповедуюсь» Жауме Кабре такая вещь — футляр скрипки Виала. Он всегда в крови. Неважно, лежит ли внутри сама скрипка или нет. Форма важнее содержания. Легенда важнее предмета.
Скрипку зовут Виал — по имени Гийома-Франсуа Виала, племянника композитора Жана-Мари Леклера и, почти наверняка, его убийцы. Виал приносит дяде скрипку, тот её пробует, племянник хватает кочергу и бьёт его по голове. Капля крови падает на футляр. И эту каплю уже не выведет ничто. Виал впарит окровавленный футляр вместе со скрипкой в Антверпене, тот пройдёт через Освенцим — где Хёсс будет вертеть его в руках: «Это кровь, не так ли?» — окажется в сейфе у Феликса, где маленький Адриа разглядит на крышке размытое пятно, и в самом финале Адриа отдаст подлинный футляр, с тёмным пятном, которое невозможно вывести никакими средствами. Двести лет, одна капля. Скрипка будет переходить из рук в руки, продаваться, теряться — а пятно на футляре останется тем же. Содержание тленно. Кровь на форме вечна.
Добавлю еще, что фамилия Виал происходит от phiala, древнегреческой жертвенной чаши для возлияний богам. Скрипка носит имя сосуда, который невозможно отмыть от жертвенной крови.
Кабре восемь лет писал роман, который переключается между эпохами внутри одного предложения, перебрасывает одних и тех же людей через пятьсот лет истории, мешает первое лицо с третьим так, что ты теряешь счёт, кто сейчас говорит — Адриа внутри воспоминания или Адриа, смотрящий на него снаружи. Текст строится через монтажные склейки (есть ощущение, что это ещё и симфония, но я слишком плох в этом, чтоб так утверждать). Фраза, сказанная в настоящем, перетекает в уста персонажа в прошлом. Адриа начинает мысль, а заканчивает ее Виал, входящий к Леклеру за двести с лишним лет до того. Форма живая. А содержание — пустой футляр: то ли было, то ли выдумано.
История скрипки Сториони — это реконструкция. Адриа, страдающий альцгеймером, пишет исповедь на обороте трактата о природе зла, и сквозь этот текст палимпсестом проступает прошлое инструмента: инквизиция, Освенцим, шантаж, кровь. Может быть, так и было, а может, красивая выдумка умирающего человека. Никаких подтверждений любой из версий мы в тексте не найдём. Код от сейфа отца — 615428 — номер татуировки узницы концентрационного лагеря. Сильная деталь. Только вот эта деталь тоже часть реконструкции Адриа. Тоже, возможно, выдумка.
Адриа всю жизнь писал трактат о природе зла. Не замечая, что зло было у него в руках — в сейфе, в коде, в скрипке, которую он отдал мошеннику. Маленький Адриа крадётся к отцовскому сейфу за скрипкой — «придёт день Господень, как тать ночью». В финале его лучший друг Бернат, посредственный писатель, входит в пустую квартиру и забирает его рукописи — «как тать». Одна библейская фраза на двоих. А потом Бернат пишет по украденным запискам свою книгу — и меняет в ней все имена. Все, кроме одного. Адриа остаётся Адриа. Содержание подменили, авторство стёрли, но одно пятно свести не смогли. Имя настоящего автора — это та самая капля крови на футляре, которую нельзя отмыть.
Зло в книге — не инквизиторы и не офицеры СС. Зло — вот это мелкое, тихое, подлое присвоение чужого. Сам Адриа проговаривает: «Инструмент зла всегда имеет имя и фамилию. Но... сущность зла — этого я ещё не понял». Инструмент назван. Скрипка названа. А суть — пустой футляр.
Взрослый Адриа неприятный персонаж. Вся книга — это его письмо женщине, которую он любил с детства. Исповедь Саре, которой он не может уже всё это рассказать, как он сам считает. По факту, он десятки раз всё это ей рассказывал. Мало того, совершенно непонятна фиксация Адриа. Он практически не знает, кто такая Сара. Они живут в разных комнатах, встречаясь иногда в коридоре. Не уверен, что они вообще спят в одной кровати. Адриа знает про Сару, что она: еврейка, у неё есть брат, она рисует. Всё. Даже самое явное, что Сара любит цветы, он узнаёт, только когда она смертельно больна. В целом вообще сомнительная вся эта исповедь любви. При малейшем удобном случае Адриа лезет под юбку другой несчастной девушке, своей коллеге Лауре. За которой он тоже не видит человека, в общем-то.
Детство Адриа в книге живое — там есть запах магазина, скрипка, которую нельзя трогать, шериф Карсон и вождь Чёрный Орёл. Кабре любит этого мальчика. И Берната-мальчишку тоже любит — тот дерзкий, живой, с настоящими эмоциями. Взрослые из них вырастают пустые: Адриа — функция, хранящая скрипку и задающая вопросы о зле; Бернат — нытик, ворующий чужой талант, потому что своего не нажил. Два живых мальчика выросли в два пустых футляра. Ребёнок прятался за диваном и боялся темноты. Взрослый рассуждает, но его рассуждения цикличны и неинтересны. С середины книга читается легко и почти не оставляет следов.
Я не знаю, построил ли Кабре всю эту конструкцию с пустым футляром сознательно. Хочется верить — потому что если нет, книга более пустая, чем кажется при обдумывании. Но в этом незнании есть что-то честное. Адриа тоже не знает, была ли его реконструкция правдой или красивой историей. Читатель оказывается в той же позиции, что нарратор.
Пустой футляр. Всегда в кров
Содержит спойлеры
9 понравилось54
Комментарии 2
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.