Рецензия на книгу

• 

  NataliP

  3 февраля 2016

  Неизведанная территория себя

  Боюсь, что не смогу написать обстоятельный отзыв на эту книгу. Она выжала меня, как лимон. Я то равнодушно пролистывала страницу за страницей, то упивалась редким по красоте текстом.
  В романе, написанном в 1956г., Нелсон Даер высадился на марокканский берег в поисках заработка и новой жизни. Он угодил прямиком в Международную зону Танжера, которая просуществовала на территории Марокко 44года, с 1912 по 1956гг.

  
  На протяжении всей книги меня преследовали параллели с любимым фаулзовским романом "Волхв". Я устремлялась за ними, настигала, но они снова ускользали, словно тени, меняя правильные очертания и приобретая болезненный фицждеральдрвский блеск. Это закрытые вечеринки "для избранных": ночь, усыпляющее бдительность вино в бокалах, фальшивые улыбки и мерные взмахи перьев на дамский шляпах. Я говорила себе "это другая история, здесь пески и караваны верблюдов" и начинала верить в это только с приходом утра. И все же Нелсон Даер похож на Николаса Эрфе.Они оба сбежали от прежней жизни в неизвестность, в новый, подчас враждебный, мир, где оба стали марионетками незнакомцев. Может быть Нелсон не так красив, как Николас, в нем меньше снобизма, но они чертовски похожи.

  
  Он не походил ни на актера, ни на государственного мужа, ни на художника, ни даже на работягу, предпринимателя или спортсмена. Она с чего-то решила, что он, скорее всего, похож на жесткошерстного терьера — настороженный, рьяный, внушаемый. Такого рода мужчина, размышляла она с уколом злости, может водить девушек за нос, даже не стараясь ими командовать, он того сорта, чья мужская природа незаметна, однако настолько густа, что обволакивает, как мед, такого сорта, что мужчина не предпринимает усилий и, следовательно, вдвойне опасен. Вот только от привычки к витающему вокруг женскому обожанию они становятся уязвимы, и сокрушить их так же легко, как избалованных детей. Позволяешь им думать, будто и на тебя действует их обаяние, и можно заманивать их все дальше и дальше на эту сгнившую ветку. А потом выдергиваешь опору — и пусть падают

  Мне очень импонирует проза Боулза за непредвзятое здоровое самокопание. Он так же, как Фаулз, хирургически бесстрастно раскладывает по полочкам экзистенциальную сущность своего героя

  
  Хотя ему не было свойственно анализировать состояния ума, поскольку он никогда не сознавал, что владеет каким-либо аппаратом, которым можно делать это, не так давно он начал ощущать, словно слабое тиканье в недоступном участке своего существа, неопределимую нужду позволять своему рассудку мыслить о себе. Никаких выраженных мыслей у него не было, он даже не грезил, да и не доводил себя до того, чтобы задаваться вопросами вроде: «Что я тут делаю?» или «Чего я хочу?». В то же время он смутно осознавал, что подступил к краю нового периода в своем существовании, к неисследованной территории себя, которую ему придется пересечь. Но такое его восприятие было ограничено знанием, что в последнее время он имеет обыкновение тихо сидеть у себя в комнате, твердя себе, что он тут. Этот факт напоминал ему о себе «Вот он я». Из него ничего не возможно было вывести; повторение этого, казалось, связано с ощущением чуть ли не анестезии где-то у него внутри. Его не трогало это явление; даже самому себе он казался в высшей степени анонимным, а очень переживать из-за того, что делается внутри у человека, которого не знаешь, трудно. В то же время происходившее снаружи было отдалено и не имело к нему никакого отношения; с таким же успехом этого могло и вообще не происходить. Однако он не был безразличен — безразличие есть вопрос эмоций, а онемелость воздействовала на какую-то более глубинную его часть.

  Оставаясь при этом романтиком

  
  

  • Я сам займусь, — сказал он мрачновато и тут же стащил с себя остатки одежды. — Вот. Ну как? — Голос его звучал неестественно; он думал: если она собирается вести себя как шлюха, так я и относиться к ней, черт возьми, стану так же. — Теперь ты, — сказал он. И обеими руками принялся стаскивать с нее платье через голову.

  
  Она вскрикнула и, отбиваясь, села.
  — Нет! Нет!
  Он посмотрел на нее. Неловко было сидеть голым перед этой дикоглазой марокканской девчонкой, делающей вид, будто защищает свою честь.
  — В чем дело? — резко спросил он.
  Ее лицо смягчилось; она подалась вперед и поцеловала его в губы.
  — Ты лягай, — сказала она. — Платье оставь.
  Когда он в недоумении повиновался, она прибавила:
  — Ты плохой такой мальчик, но я тебе хорошо обделаю.
  И действительно, еще через минуту она ясно дала понять, что никак не пытается защитить свою добродетель; у нее просто не было намерения снимать платье. В то же время она, похоже, считала совершенно естественным, что Даер должен быть раздет; более того, ей доставляло очевидное удовольствие гладить руками его тело, похлопывать и пощипывать его. Однако он был убежден, что, невзирая на нежное воркование время от времени, для нее все это — игра. Она была недостижима даже в глубочайшей интимности. «И все же вот оно. Она у меня, — думал он. — Чего еще я ждал?» Снаружи пещеры, под утесами, море билось о скалы; воздух даже здесь, наверху, был полон тонкой соленой дымки.
  «Сад гесперид. Золотое яблоко», — думал он, пробегая языком по ее гладким точеным зубкам. Вскоре все стало так, будто он парил чуть над водой, там, в проливе, и ветер ласкал ему лицо. Шум волн удалялся все дальше и дальше.

  Однако если Фаулз в своих романах задавался вопросом "что значит быть англичанином", то Боулз уже во второй книге показывает нам "американца в пустыне". Житель Нью-Йорка - конгломерата цивилизации, оказывается в диком краю, где свои законы и где первобытные инстинкты все ещё живы.

  
  Места, что он проходил, были как мучительные коридоры из снов. Невозможно считать их улицами и даже переулками. Там и сям между зданий имелись пространства, вот и все, и некоторые открывались в другие пространства, а некоторые нет. Если он отыскивал правильную череду связок, он мог переходить из одного места в следующее, но только сквозь сами здания. А здания, казалось, начинают существовать, как растения, хаотично, никуда не смотря, громоздкие сверху, одно вырастало из другого. Иногда он слышал отзвуки шагов, если кто-то проходил каким-нибудь склепообразным тоннелем, и«звук зачастую замирал, а человек на глаза не показывался. Повсюду высились кучи мусора и отходов, кошки, чьи яростные вопли раздирали воздух, и эта вездесущая едкая вонь мочи: стены и мостовые все были в корке мочевого рассола. Он немного постоял тихо. Издалека, сквозь падающий дождь, подплыл перезвон колоколов. То часы на звоннице католической церкви в Сиагинах отбивали четверть. Впереди слабо ревело море, бившееся об утесы под бастионами. И пока стоял, он снова поймал себя на тех же вопросах, что задавал тем же днем раньше: «Что я тут делаю? Что произойдет?» Он даже не пытался найти бар «Люцифер»; это он уже бросил. Он пытался потеряться сам. Что означало, понял он, что прямо сейчас величайшая его задача — сбежать из клетки, обнаружить путь из ловушки для мух, взять в самом себе аккорд, который высвободит те качества, что способны преобразовать его из жертвы в победителя

  Даер, а также Порт с Кит из романа "Под покровом небес" добровольно едут в Африку, полагая, что ум, возросший на столь благодатной почве, как США, будет релаксировать и неспешно восстанавливать силы на аутентичных просторах экватора. Но они недооценивают силы этой стихии, её мощи и способности повелевать. Они оказываются в клетке, из которой надо выбираться всеми силами. Однако, возможно, Боулз не мыслил так буквально. Может быть Марокко-эта некая аллюзия на потусторонний мир? Я не имею в виду религию, а говорю об ощущении собственного физического существования. Автор задается очень понятным и близким мне вопросом "А нет ли другой, вымеренной и упорядоченной реальности, где живут все люди? Может быть, я, а не они, пребываю в нереальном пространстве?" И вот появляется этот чуждый герою мир, в котором невозможно мимикрировать и вопросы, волнующие его, встают особенно остро, а свойства натуры проявляются наиболее ярко. Порой кажется, что человек и не знал себя вовсе до этих дней

  
  Есть маленькая разница, самоочевидная и нелепая, однако, поскольку это единственное отличие, что пришло ему тогда в голову, оно было и единственным намеком на смысл, который он мог бы найти в том, чтоб «быть живым. Земля не знает, что она тут; она просто есть. Следовательно, жить означает перво-наперво знать, что жив, а жизнь без такой уверенности равна не-жизни вообще. Именно поэтому, надо полагать, он все время и спрашивал себя: тут ли я на самом деле? Очень естественно же хотеть такого заверенья, отчаянно в нем нуждаться. Краеугольный камень любой жизни — во всякое время мочь ответить без колебания: «Да». Никогда не должно быть ни йоты сомнения. У жизни должны быть все свойства земли, из которой она произрастает, плюс осознание того, что они есть. Это он увидел с совершенной ясностью в бессловесном толковании — череде мыслей, что развертывались у него в уме с непринужденностью музыки, с точностью геометрии. В некоем дальнем внутреннем покое себя он глядел на свою жизнь с другого конца подзорной трубы, видя ее там в мельчайших деталях, вдали, но с ужасающей ясностью, и пока он смотрел, ему казалось,«что теперь все обстоятельства видятся ему в окончательной перспективе

  
  Боулз неизменно задается вопросом реального и нереального, физического ощущения жизни, как способа существования. Но что-то мне подсказывает, что сам он так и не коснулся "тела" жизни. Хотя впереди ещё два романа, множество рассказов. Может быть, моё мнение изменится.
  В книге прекрасные описания природы. Не пресыщенные красками, не тяжеловесные, а какие-то самодостаточные, аутентичные, местами мрачные и причудливые. Чувство такое, что автор пишет так, будто просто идёт и кидает камушки в корзину, ничуть не утруждая себя. В результате комбинация слов вызывает физическое возбуждение.
  Сквозь фицджеральдовскую потерянность, фаулзовскую обстоятельность и их общую романтичность, мы попадаем на территорию самого Пола Боулза

  
  Время от времени шевелилось пламя, когда свое положение менял уголек. Каждый мелкий звук был бритвенно-остер, но внутри висело плотное молчание. Он пытался не дышать, он хотел быть совершенно бездвижен, поскольку чувствовал, что воздух, который так совершенно облекал его, был желатиновым веществом, его вылепили, чтобы в бесконечной точности совпадало со всеми очертаниями его личности. Если он даже чуточку шевельнется — почувствует, как оно его толкает, и это будет непереносимо. Чудовищное распухание и сдутие себя, вызываемое каждым вдохом и выдохом, — вот настоящая опасность. Но та волна рассыпалась, отступила, и он на миг остался на мели в пейзаже жидкого стеклянистого света, зелено-золотого и мерцающего. Полированного, густого, маслянистого, затем — стремительного, как пылающая вода. Погляди на него! Погляди на него! Пей его глазами.

  
  Я по-прежнему не могу определиться с оценкой книги, хотя читала я её неприлично долго. Я физически плохо умела её в свой мозг внедрить. У меня до сих пор нет общей картины перед глазами. Но ощущение близости катарсиса - тоже много для книги, в моем понимании. Из минусов: смазанный сюжет, некая отстранённость героев от читателя.
  НО! Пол Боулз по-прежнему мой второй ФАВОРИТ в непредсказуемом безумном книжном мире. Что бы он там ни курил при написании своих книг, как бы ни глумился со своим детящем, конечный продукт - субтилен, прян и притягателен. Он красив своей собственной редкой красотой.

  9 понравилось

  115