Рецензия на книгу

• 

  SashaHope

  3 мая 2026

  В друзья

  О ней ходит множество легенд. Рейснер стала прототипом героини-комиссара в Оптимистической трагедии и под своим именем - роковой злодейкой в Бронепароходах. Даже предисловие сообщает о любви к ней Гумилева, Пастернака и Мандельштама.
  А настоящая Рейснер рассказала о себе и о фронте, посвятив в 1924 г. книгу рабфакам. "Пусть прочтут как это было!", узнают наши победы и поражения, как мы жили и умирали. Она начинает рассказ с взятия бело-чешскими гарнизонами Казани.

  
  Кто-то должен быть и будет убит, кто-то спасется, кого-то поймают. В такие минуты забываются все слова, все формулы, помогающие сохранить присутствие духа. Остается только острое, режущее горе – и под ним, едва просвечивая, смутное «во имя чего» нужно бежать или оставаться. Сморщенное, захлебываясь от слез, сердце повторяет: надо уходить спокойно, без паники, без унизительной торопливости.

  Рейснер запоминает мимолетное чувство, случайный на первый взгляд образ, бабу с козой... и кажется, мы бежим вместе с нею, в нестройном потоке, оглядываемся на утраченную Казань.

  
  Рядом бежит семейство с детьми, шубами и самоварами; несколько впереди женщина тянет за веревку перепуганную козу. На руках висит младенец. Куда ни взглянешь, вдоль золотых осенних полей – поток бедноты, солдат, повозок, нагруженных домашним скарбом, все теми же шубами, одеялами и посудой. Помню, как много легче стало в этом живом потоке. Кто эти бегущие? коммунисты? Вряд ли. Уж баба с козой наверное не имеет партийного билета.
  За городом русло беглецов стало мелеть. Женщины, дети, подводы продолжали идти все прямо, не озираясь, не разбирая пути, гонимые могучим социальным инстинктом. Одиночки, шагающие под проливным дождем без пальто и без шляпы, некоторые с портфелем, судорожно зажатым под мышкой, свернули на боковые тропинки или прямо по липкой целине, спотыкаясь, падая, подымаясь опять, вышли ночью к отдаленным деревням.
  Летний дождик превратился в ливень, поля почернели и стали нескончаемо тяжелыми. Набухшая синяя туча повисла над Казанью, теперь уже взятой. Орудийный гром притих, и в грозовом небе бесшумно запылали зарева пожаров и далекие зарницы. Вороны скучной стаей потянулись в предместья.
  Сколько мы шли и куда – не припомню. Все вспаханными полями, по мокрой глине, задерживающей шаг, в сторону, как мы думали, Свияжска. Во время бегства, особенно в первые его часы, многое зависит от смутного чутья, заставляющего из трех деревень выбрать одну, из нескольких дорог – единственную. Все чувства заостряются – взгляд прохожего, силуэт дерева, лай собаки, – все принимает окраску опасности или спокойного «можно».

  По сравнению с другими мемуаристами идеологии и политики у Рейcнер немного. Если Драбкина в начале 1960х хотела рассказать о большевиках-ленинцах, и сами эти два слова означали для нее верность, пронесенную через лагеря, для Рейснер, за что боролись, настолько очевидно, что не стоит об этом и говорить. "Партийный товарищ" отнюдь не всегда равно герой.

  
  Впереди всех шагал с обнаженной головой, в намокшем, нелепо приличном пиджаке ответственный работник товарищ Б.
  Этот ничего не понимал в тайных приметах нашей общей дороги – плохо видел, плохо соображал. Ему больше всего хотелось лечь и уснуть после судорожных последних ночей в городе. Вел нас маленький матрос. Своими немного кривыми ногами он крепко обхватывал комья глины, дождь не мешал видеть его единственному, весело синему глазу, и вообще с ним было спокойно. Поспорив с «Портфелем», который несся очертя голову, гонимый ветром и усталостью, он круто взял влево, заставил далеко, чуть не на десять верст обойти первое селение, за которым мы нашли светлевшее в темноте шоссе, и, уже не колеблясь, пришли по нему ко второй Спали на полу, с восторгом отодрав от ног промокшие тяжелые сапоги. Сено, человеческая духота, лампада в углу. И в полусне, утишившем все отравленные мысли, – еще кусок теплого черного хлеба. Утром оказалось, что вся комната полна беженцев, но в этом никто не сознавался. Начиналась травля, каждый защищался и прятался на свой риск. Наш «ответственный», или, как мы его звали, Портфель, с наивностью истого горожанина и интеллигента решил сгустить свое непроницаемое инкогнито. Его шляпа с проломом куда-то вдруг исчезла и заменилась отчаянного вида кепкой, в которой Портфель сразу стал похож на каторжника.

  Рейснер не забудет о подробностях, как спали вповалку и ели похлебку из травы, вспомнит растерзанных домашних животных, одушевит даже военные корабли "В Баку флот чинился и пил нефть".
  Будучи командиром, она сохранила чуткость к людям - мы узнаем о горе Межлаука (потерял брата, арестована жена) и плаче матроски "на барже увезли и убили, был такой же как вы моряк..."
  Скупая романтика "Фронта" - Рейснер спрашивает о муже, Федоре Раскольникове.

  
  Застаем часть штаба, уцелевшую воинскую часть, работников из Политотдела. Нас узнают. Кто-то подошел, посмотрел на нас беглым светом фонаря, и трудно-трудно, точно во рту песок или вата, спрашиваю его: «Раскольников с вами?» – «Нет». Быстро опускает фонарь, прячет в темноту выражение своего лица.

  Тайно, притворившись женой белого офицера, она едет узнать о нем и других пленных в Казань, где в конце концов попадается.
  Счастливые моменты: чудесное - благодаря находчивости Рейснер и крестьянина на сивке-бурке - спасение от поручика Иванова, и баржи с пленными. Спустив красные флаги, ее командирам приказали следовать за кораблем. После - всеобщее ликование; освобожденного Раскольникова несут на руках.
  Победу Рейснер щедро отдает молодым.

  
  Новую пролетарскую культуру, наше пышное Возрождение будут делать не солдаты и полководцы революции, не ее защитники и герои, а совсем новые, совсем молодые, которые сейчас, сидя в грязных, спертых аудиториях рабфаков, переваривают науку...
  Пусть ругаются, пусть у них поперек горла застрянет иное еретическое слово.
  – «Любили».
  – «Прекрасно умер».
  – «Психологизм».
  Но пусть дочтут до конца о том, как это было, от Казани до Энзели. Как шумели победы, как кровью истекали поражения. На Волге, Каме и Каспийском море во время Великой русской революции. Всё.

  В одном слове "все" чудится конец эпохи. Рейснер вскоре умерла от тифа, Раскольников убит как оппозиционер...
  И однако, не все - перед лицом новоявленных порутчиков-охранников я не раз вспоминала Рейснер.

  
  И вдруг этот человек, только что выдерживавший такие художественные паузы, жеманившийся, как сытый кот с ненужной ему мышью, подмигивавший офицеру-иностранцу на белье, снятое с меня во время предварительного обыска, и аккуратно сложенное перед чернильницей Иванова — вдруг этот изящный, небрежный, остроумный прокурор треснул кулаком по столу, и заорал по-русски, вскочив с места от истерического бешенства: „Я тебе покажу, так твою мать, ты у меня запоешь, мерзавка“. И грубо офицеру-иностранцу, имевшему бестактность засидеться на отеческом допросе: „идите вниз, когда можно будет, по­зову“. Француз прошел мимо легкими шагами, полоснув меня и своего коллегу и союзника презрительными, равно­душными, почти злорадными глазами.
  И опять Иванов заговорил спокойно, со своей преж­ней мягкой, двусмысленной, неверной улыбкой: „одну ми­нуту, нам не обойтись без следователя“.
  В комнате были три двери. Направо та, через кото­рую вышел Иванов; посередине — зимняя, заколоченная войлоком, запертая. И третья, крайняя слева— в приемную.
  Возле нее— часовой.
  Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, бо­жественного счастья. Вот в то серое утро, которое я ви­дела через окно, перекрещенное безнадежным крестом решетки, случилось со мною чудо. Как только Иванов вышел, часовой, очевидно, доведенный до полного одурения нервной игрой поручика, его захватывающими дух пере­ходами от вкрадчивой и насмешливой учтивости к живот­ному крику в упор— часовой на половину высунулся за дверь „прикурить“. В комнате оставались только растопы­ренные фалды его шинели и тяжелая деревянная нога винтовки. Сколько секунд он прикуривал? Я успела под­бежать к заколоченной средней двери, дернуть ее не­ сколько раз— из последних сил—она открылась, пропустила меня, бесшумно опять захлопнулась. Я оказалась на лест­нице, успела снять бинт, которым было завязано лицо, и выбежать на улицу.
  Мимо штаба неспешной рысцой проезжал извозчик.
  Он обернулся, когда я вскочила в пролетку.
  Вам куда? Не могу ему ничего ответить. Хочу и никак не могу. Он посмотрел на мой полупрозрачный костюм, на лицо, на штаб, стал на облучке во весь рост и бе­шено хлестнул лошадь. С грохотом неслись мы по ужас­ной казанской мостовой, все задворками и переулками, пока сивка-бурка, вспотев до пены и задрав кверху ред­кий хвост, не влетел в ворота извозного двора.

  3 понравилось

  0

  112