Рецензия на книгу

• 

  lightning77

  21 апреля 2026

  Памятник русской литературы и magnum opus Ивана Шмелева.
  Это одна из тех книг, про которые очень сложно говорить вслух и которая окажется для каждого читателя чем-то своим.

  Бессюжетный, состоящий из трех частей «Праздники»-«Радости»-«Скорби», роман писался в виде отдельных рассказов-эссе на протяжении 21 года. Части печатались в журналах, выходивших в эмиграции, некоторые из них автор посвящал значимым для себя людям. Именно поэтому, дочитав до «Рождества» может определенное недоумение вызвать обращение «Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество…». Рассказчик проламывает четвертую стену и выскакивает на читателя неожиданно. Уже потом я узнала, что эта часть посвящена Иву («Ивушке») Жантийому – крестному сыну и внучатому племяннику Шмелева. Это он – милый мальчик. «Вербное воскресение» из второй части («Радости») посвящено Юлии Кутыриной, матери «милого мальчика». Есть и другие посвящения. Книгу целиком Шмелёв посвятил Ивану Ильину и его жене Наталье, значимым для Ивана Сергеича людям.
  Удивительно то, что стилистически и атмосферно время не отразилось на повествовании и то, что от первого до последнего слова прошло столько лет практически не заметно. Разве что, если в первой части слишком сильны акценты на ощущения и описания, то уже во второй и в третьей частях, появляется если не сюжет, то некоторая событийность.

  Что касается романа.
  С одной стороны, это «роман взросления». в «Лете Господнем» рассказывается про жизнь мальчика в Замоскворечье в воцерквлённой купеческой семье, его радости, горести, отношения с отцом и другими значимыми людьми, а ещё теми, кто появляются ситуативно в жизни мальчика и проходят мимо. Всё то, с чем соприкасается душа ребенка, на что падает его взгляд, что попадает вообще в круг его интересов – всё здесь находит отклик.

  Это книга, написанная в те времена и про те времена, где ещё не было места экранизациям (да, и как экранизировать «Лето Господне»?), поэтому и для литературной традиции, и для восприятия людей характерной была максимальная детализация. Звуки, запахи, что вижу, что слышу, что говорю. «Лето Господне» - это история настолько материальная, что мне сложно с ходу найди другую похожую. Возможно, «Сударь Кот» Сергея Дурылина. Но и там, мне кажется такого уровня «пикселизации» реальности не было. В «Лете» описывается проживание жизни мальчиком 6 лет, и Иван Шмелев осознанно стремился к передаче именно детского восприятия мира. Поэтому уровень сосредоточенности на «дивном прекрасном сегодня» тут и будет отражаться.

  
  Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.

  Как у любого ребенка, мир Ивана наполнен деталями, которые взрослый глаз уже не замечает, потому что где-то замылился, где-то мозг сам пропускает, ибо живет по накатанным шаблонам, а где-то вроде и замечаешь нечто эдакое, но тут же отмечаешь, как малозначимое. Для ребенка нет малозначимого, каждый день – это чудо. И равнозначным чудом для мальчика являются как ледяной дом – практически сказочное зимнее рукодельное волшебство, или «масленицы», которые только неведомый Егорыч мог соорудить, или птичка, поющая дивным переливом, или лужа, живущая своей жизнью.

  Особенно эта прикладная чудесность ощущается, когда ребенок растет внутри традиционной семьи, чей быт неразрывно связан с религиозно-духовными переживаниями, ритуалами и обрядами.

  
  И еще — радостные слова: «чаю Воскресения мертвых»! Недавно я думал, что это там дают мертвым по воскресеньям чаю, и с булочками, как нам. Вот глупый! И еще нравится новое слово «целому-дрие», — будто звон слышится? Другие это слова, не наши: Божьи это слова.
  Несу от Евангелий страстную свечку, смотрю на мерцающий огонек: он святой. Тихая ночь, но я очень боюсь: погаснет! Донесу — доживу до будущего года.
  Прошли Святки, и рядиться в маски теперь грешно, а то может и прирасти, и не отдерешь вовеки.
  Все только и говорят: «вот подойдет „покров“ — всему развяза». Я спрашивал Горкина, почему — «развяза». Говорит — «а вот, все дела развяжутся, вот и „покров“».

  Поэтому каждый прием пищи становится особым пированием (особенно, если речь идет про празднования), каждая поездка, тем более если она сопряжена с паломничеством или какими религиозными надобностями – это не только приключение, но и путь пилигрима, каждый человек, кем бы он ни был, рабочим, банщиком, старцем или батюшкой, становится тем, кто вносит в будни не просто разнообразие, но какие-то знания, по большей части духовные, переживания и мудрости.

  
  Мне грустно: Спаситель умер. Но уже бьется радость: воскреснет, завтра!
  На Вознесенье пекли у нас лесенки из теста — «Христовы лесенки» — и ели их осторожно, перекрестясь. Кто лесенку сломает — в рай и не вознесется, грехи тяжелые…

  Иногда меня утомляло великое количество деталей, подробностей, элементов, на которых сосредотачивался Шмелев.

  
  …горячую солонину с огурцами, свинину со сметанным хреном, лапшу с гусиными потрохами и рассольник, жареного гуся с мочеными яблоками, поросенка с кашей, драчену на черных сковородах и блинчики с клюквенным вареньем. Все наелись, только певчий грызет поросячью голову и просит, нет ли еще пирогов с капустой.

  Всё это перечисление разносолов на праздники, блюд на столах, пирогов или чего там ещё было для меня как-то слишком. Но, думаю, в этом-то и прелесть.

  
  Крапивкин указывает сорта: вот белый налив, — «если глядеть на солнышко, как фонарик!» — вот ананасное-царское, красное, как кумач, вот анисовое монастырское, вот титовка, аркад, боровинка, скрыжапель, коричневое, восковое, бель, ростовка-сладкая, горьковка.

  Мне не так, чтобы были близки и заманчивы перечисления, связанные с едой, но всё остальное, на что обращался взгляд мальчика: развлечения и забавы, какие-то совершенно бытовые рутинные мероприятия вроде закваски капусты или мойки в бане, даже предметы обихода или бытовые детали, описания домов или тех мест, куда по ходу дела попадал мальчик, будь то церковь или дом крестного, или что ещё, или рассказы про людей с их историями, прошлыми и текущими, или диалоги, какие-то словечки-поговорки – всё было хорошо.

  Меня захватывала и увлекала бытийность этого романа – будто машина времени перенесла меня на 150 лет назад и выбросила посреди непонятного. Вот, вроде Россия, и вокруг русские люди и говорят на-русском, но всё другое: и ритм жизни, и ценности, и мировоззрение.

  
  Где она у тебя тут, масленица-жирнуха… мы ее выгоним. Пришел Пост — отгрызу у волка хвост.
  ... Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи.
  И дни забудешь, а как услышишь запах печеного творогу, так и знаешь: суббота нынче.

  И можно бродить мимо всех этих, населяющих роман, людей, касаться их локтями, но вот это ощущение «ты тут лишь на время, ты – чужак» не покидало меня. Каждый диалог, каждый разговор был чем-то без начала и конца, а я была случайным свидетелем. Так бывает, когда попадаешь в толпу: вот тут один обрывок разговора, вот тут – другой, и понять доподлинно, о чем говорят, кто эти люди и что тут происходит, не получается.

  
  «А, наше вашим… за пуколкой?» — «Пост, надоть повеселить робят-то… Серячок почем положишь?» — «Почем почемкую — потом и потомкаешь!» — «Что больно несговорчив, боготеешь?»

  Наверное, и не нужно, чтобы получалось, потому что главной для меня в этом романе оказалась атмосфера. И вот что-что, а атмосферу Иван Шмелев даёт прочувствовать на все сто.

  
  Прихожане летось обижались, лиминации не было. На лодках народ спасали под Доргомиловом… не до лиминации!..
  

  • Нонешнюю Пасху за две справим!

  
  Говорят про щиты, и звезды, про кубастики, шкалики, про плошки… про какие-то «смолянки» и зажигательные нитки.

  Это - «Духовный/религиозный роман», как характеризуют его специалисты. Несомненно, это так. Очень значимое место в романе отводится не только физическому, но и духовному взрослению мальчика, его православному воспитанию. И Шмелев отлично показал, как каждый день в душе человека, в душе ребенка происходит духовная работа. Мальчик, сталкиваясь с людьми, проживая какие-то события или наблюдая явления, пытается их не просто осознать, но и прочувствовать, найти внутреннее мерило. Что есть добро, а что зло, что есть грех, что есть праведность. И было очень трогательно наблюдать, как совсем ещё малыш (по нашим-то меркам, дошкольник-шестилетка), пытается проникнуть в сложные морально-нравственные понятия.
  Лично для меня, как для полновесного «духовного романа», оказалось слишком много материального. Как говорится «за крашенными яйцами не заметна Пасха». Всё понимаю, и то, что восприятие ребенка – особенное. И то, что это история не просто о детстве, но о детском восприятии мира, и поэтому тут речь не про глубину, а про безусловность. Но именно эта совершенно детская идеализация не позволила мне раствориться целиком в бытийности происходящего. Очень много моментов, которые были уж слишком отглажены.

  Но при этом для меня этот роман стал отличной энциклопедией.

  
  Велено запрягать Кривую, едем па Постный Рынок. Кривую запрягают редко, она уже на спокое, и ее очень уважают.
  Хвост у ней реденький, в крупу пушится звездочкой. Горкин меня учил: «и в зубы не гляди, а гляди в хвост: коли репица ежом — не вытянет гужом, за два-десять годков клади!»

  Я далека от церкви и религиозных ритуалов, поэтому мне было очень интересно читать про жизнь семьи, в которой православие было несущей конструкцией, внутри которой люди не просто праздновали, отмечали, готовились к религиозным событиям или датам, они жили всем этим. Беспрерывность и текучесть – вот, что поразило больше всего. Вот эта плавность, в которой сезон сменяет сезон, а после одного наступает другое – это какой-то совершенно инопланетный способ проживания жизни. Очень естественный и при этом очень вовлеченный. Всё со всем связано: и люди с природой, со временем, с явлениями, и люди друг с другом. В какой-то момент у меня сложилось впечатление космического какого-то единства: все друг друга знают, между всеми есть какие-то связи, ниточки-отношения, и не важно, какую ступень социальной лестницы занимает тот или иной человек: это жизнь, в которой каждый заметен. Проявлен, как сказали бы нынче. Всем есть дело до всего. И не важно, это события великие в рамках заявленной реальности или просто квасятся яблоки и запрягаются лошади.

  Кроме прочего, это «роман-убежище». Иван Шмелев не только писал «рассказы о былом» с целью познакомить следующее поколение молодёжи, растущее в Европе, вдали от укладов и традиций, вдали от корней – непрерывность была разрушена революциями и гражданской войной, но создавал, вольно или невольно, литературную «хижину» для себя самого, место, в котором можно было продышаться и переждать бури, воющие за стенами. Это очень ощущается. В каждом «уютном» слове, в каждом описании.

  
  Горкин берет досточку и горбушкой пальца стучит по ней.
  Снег еще налипает, похрупывает туго и маслится, — надо ему окрепнуть.
  Про нее у нас говорят, что «не все у ней дома», и что она «чуть с приглинкой»

  Претерпевая и превозмогая ежедневно и еженощно, борясь с бедностью и погружаясь в пучины отчаяния, посреди грызни и склок в эмигрантской среде, тоскуя по убитому сыну и потерянной Родине, Иван Шмелев создавал себе безопасное пространство. И «Лето Господне» переносило не только читателей тех времен, но и самого своего создателя в те времена, когда все было хорошо. И даже печали и горести были чем-то таким, что в это «всё хорошо» вполне укладывалось, потому что, что бы не случилось в романе и в жизни у мальчика Ивана шести лет от роду, но над ним был возведен будто купол сверкающий.
  И это тоже к вопросу идеализаций. В романе выкручено на максимум всё: Иван Шмелев, описывая материальную сторону был чрезмерен, ибо перебирал в голове все эти дорогие сердцу и памяти детали ушедшей жизни, но и описывая нематериальную строну, он был чрезмерен. И тут, я думаю, была отдана дань внутренней потребности в создании идеального укрытия от всех тревог и невзгод. Поэтому фигура отца – распрекрасная. Иван Шмелев в «Лете Господнем» устами мальчика не рассказывал (конечно же) о том, как сильно любил женщин его батюшка, а женщины любили «барина». Потому что этому в пространстве романа не было места. Пытливые умы могут попытаться понять из диалогов, ремарок, каких-то замечаний, описаний или мимолетных фраз, то, что скрывалось от восприятия ребенка – оно там есть, но, думаю, не стоит портить подобными изысканиями детскость. Поэтому же тут при совершенно распрекрасной сияющей фигуре Отца, абсолютно отсутствует мать (женщина непростого характера, которую чуть позже сам Иван Шмелев будет бояться до дрожи – била его матушка смертным боем), поэтому же тут будут совершенно идеальные отношения у купеческой семьи просто со всеми: и родней, и дворовыми, и рабочими, и церковниками, и всеми вокруг.

  Так Иван Шмелев создал идеальную утопию, и, думаю, именно такого пространства иногда очень недостает: чтобы спрятаться.
  Конечно, подобное на любителя.
  И то, как будет читаться «Лето Господне», очень сильно зависит от настроения и состояния читателя.
  Я очень понимаю, почему Шмелева не проходят в школах: и фигура он неоднозначная (а кто был?!), и мне бы в 16 лет было невыносимо скучно читать (хотя, казалось бы, тут же детство лучится солнечное). Но я прочитала «в сейчас лет» и мне было и познавательно, и утешительно.
  Наверное, потому что книга пришлась вовремя.

  7 понравилось

  0

  137