Рецензия на книгу

• 

  VadimSosedko

  25 марта 2026

  Вечный отблеск, что бросает на нас искусство.

  Живём на бегу мы. Постоянно куда-то торопимся, опаздываем. Всё, как-то наскоком, мимоходом, быстрей, быстрей. Да, часы-то не стоят на месте, тоже бегут, бегут. Вместе с ними и жизнь наше пробегает незаметно. Что делать, как остановить? Ох, сколько людей об этом уж писали, да толку-то... Пиши-не пиши, а часики бегут себе, бегут.
  Потому и встречи наши в жизни в большинстве ведь мимолётны, на бегу, беглые встречи. Увидел человека один раз, мимоходом, и всё. Остаётся лишь память, да мысль, если человек стоящий, цель имеющий в жизни мимолётной, что заключается между двух цифр памятника на погосте... Об этом и рассказ Паустовского, умеющего всегда запечатлевать всё интересное, дающее повод размышлять. Его беглые встречи с людьми, как смысловые точки того главного, что нашу жизнь духовную и составляет.

  Встреча первая.
  Путешествовал писатель в 1958 году по Великолуцкой и Псковской областям. Деревень там множество, но остановился он в одной, что называется ЗВОНЫ. В гостинице же, как водится, захолустной, ничем не примечательной, в процессе ремонта находящейся, дожидался его старичок один, очень прелюбопытный человек-то оказался.

  
  Через час после приезда я встретился в прихожей гостиницы с низеньким седым человеком в потертом пальто.
  Старик этот, оказывается, уже знал, что я приехал из Москвы. Он остановил меня и спросил:
  – Когда в последний раз вы были в Большом зале Консерватории?
  Я был озадачен этим вопросом, но ответил, что был месяц назад, на концерте пианиста Святослава Рихтера.

  Да, в глубинке, да про Московскую консерваторию спрашивают! Не случайно ведь. Так и оказалось, что человек этот - выпускник той самой консерватории, да ведь по классу композиции! Композитор, значит он. Но, как понять, что он тут делает, уж больно обстановка, да и вид его не соответствуют .
  А ведь он объезжает малые сёла и концерты там даёт для всех. Играет он сегодня Чайковского и Шостаковича через два часа в местной школе.

  
  – Семь лет! – воскликнул он и взял меня за рукав пальто. – За семь лет я объехал весь север, а теперь объезжаю Великолуцкую область. Я даю концерты по селам и маленьким городам. Я мог бы жить в Москве и даже, может быть, преуспевал бы, как многие мои товарищи. Человек я одинокий, мне не много надо. Как сказал некий поэт: «Только корку хлеба, кружку молока да вот это небо, эти облака». Но я, как видите, предпочитаю скитаться по городам и весям и давать концерты. По существу, за гроши. Но не в этом суть! Вы не можете представить себе, как народ тянется к музыке. Особенно молодежь. И как люди благодарны за музыку. Ради этого стоит походить в поношенном пальто.

  Вот, так и живёт он, Нет, не живёт, а себя людям несёт! Можно тут много умных да хвалебных слов сказать, а надо ли? Он, вовремя поняв свою малоталантливость, пошёл ведь к людям, что Московскую консерваторию в жизни своей вряд ли когда увидят, играет, к великой музыке хоть чуточку их приобщает. Наверно, памятник ему поставить надо уж при жизни, но сколько много же у нас таких вот бессеребренников! Жизнь свою положить для других - это ли не высшее призвание!

  Встреча вторая.

  
  Утром я уезжал из Опочки в Псков. По пути я заехал в Пушкинские горы, на могилу поэта.
  Как всегда поздней осенью, там было безлюдно и тихо. С могильного холма виднелись сизые дали, тронутые последней позолотой.
  На могиле, около простого белого памятника с надписью "Александр Сергеевич Пушкин", я никого не застал. Только через час пришло несколько цыган и цыганок – табор их я видел невдалеке от Пушкинских гор.

  Писатель видел, как они, рассевшись вкруг памятника, неспешно, тихо затянули песню свою. Протяжная и тоскливая песня цыганская звучала. Словно полёт души усталой над местами теми, что почитаемы каждым, кто в своём сердце искру искусства носит. Как звон далёкий, звучала эта песня на пушкинских камнях. Да, как тут того старенького композитора не вспомнить, что в гостинице деревни Звоны ему повстречался? Да, как тут про искусство, что нас всех роднит, мыслью ввысь не улететь? Объединяет оно эту песню цыганскую на могиле поэта со звуками старых, расстроенных пианино и роялей во всевозможных уголках России. Объединяет оно всех, кто душой не чёрств, кто искру свою другим даёт, а уж загорится ли у других - неведомо.

  
  Не пела только одна молодая цыганка. На ее плечи была накинута нарядная шелковая шаль. Женщина тоже сидела на земле и перебирала палые листья. Потом она встряхнула головой, вынула из черных гладких волос алую бумажную розу, бросила ее к подножью памятника Пушкину и улыбнулась, сверкнув влажными зубами.
  Молодая цыганка ушла последней. Она постояла около могилы, потом обернулась ко мне, сказала хрипловатым голосом: "Я бы тебе, дорогой, спела "Черную шаль", да нельзя – горло сильно болит", – легко повернулась и ушла вслед за цыганами.

  О "Чёрной шали" Пушкина тут тоже можно много сказать, собрав уж воедино и поэзию, и музыку, но надо ли? Кому интересно, сам стихотворение прочтёт, а мне пора уже свою рецензию заканчивать. Да, думается мне, что это вовсе и не рецензия на небольшой рассказ Константина Паустовского, а прото размышления и о тех людях, с кем встретиться ему там довелось, и об искусстве, что искры свои нам разбрасывает. Не все сердца зажигаются от искр этих, но те, которые загорелись, уж до самой смерти не гаснут. Наверное, так.
  

  38 понравилось

  0

  100