Рецензия на книгу

• 

  laonov

  21 марта 2026

  Лунная соната (рецензия vivace)

  Обычный русский вечер. На тёмное окно, тихо накрапывают весенние звёзды.
  За столиком, на кухне, я выпиваю с моим котом Барсиком и… с Толстым. Со смущённым томиком Толстого. Но в голове белочкой вертится мысль: а если уж очень одиноко, можно ли вызвать на спиритическом сеансе, дух Толстого, и выпить с ним?
  Неужели милый Толстой, став душой и светом, не поймёт трагедии и одиночества моего и не согласится выпить? Если бы я был ангелом, я бы выпил с каким-нибудь одиноким мужчиной в парке. Лучше, конечно, с женщиной. Ещё лучше, с моим смуглым ангелом, с которым я уже не вместе.
  Но тогда в раю будет скандал.

  Апостол Пётр скажет богу: кто!! кто впустил Сашу в рай! Кто его сделал ангелом!? Посмотрите, что теперь делается! Куда рай катится? Ангелы пьют в московском парке с девушками и.. целуют их смуглые ножки!
  О мой смуглый ангел… твой любимый человек не будет же ревновать тебя.. к ангелу? К тому же, пьяному, падшему, с заплетающимися крыльями..

  Если я стану ангелом.. мы сможем быть вместе? У тебя будет идеальное алиби: я — твой ангел хранитель. А значит имею полное право спать в твоей постели. Втроём будем спать, и твой любимый меня даже не увидит! Я даже буду иногда целовать его в плечо.. хочешь? А тебя буду целовать в..
  Ах, я уже сейчас, всего после пяти рюмочек текилы, слышу, какой шум поднимет апостол Пётр: о небо! Где это видано, чтобы ангелы целовали женщин в…
  Тут в раю даже слова такого нет! Саша целует у женщин то, чего нет! Какой срам… Мистика.

  На бежевом томике Толстого — фотография смуглого ангела, на пляже, в чудесном чеширском чёрном купальничке.
  Я высыпаю на животик смуглого ангела — соль, и ласково слизываю её, после глотка текилы.
  Перед этим, я чокнулся с томиком Толстого и с удивлённым носиком Барсика.
  Насыпал дорожку валерьянки, на животик смуглого ангела, и Барсик нежно слизал её, с грацией заправского колумбийца.
  Хорошо сидим — прошептал кто-то из нас: Я? Толстой? Барсик?

  Рассказ Толстого меня очаровал. С такими рассказами хорошо пить и тосковать о любимой, если не с кем выпить. Прости, Лев Николаевич, но что есть, то есть.
  Я просто обожаю такие рассказы. Это рассказы-лунатики, они очень редкие в искусстве.
  Почему? Потому что в них, автор, на миг как бы преодолевает свою судьбу и парит над ней, как герои Шагала, пролетающие над Москвой (трезвыми!).

  В этом рассказе, Толстой, чуточку умирает, как Толстой. Он — больше Лермонтов и Достоевский тут.
  Замечали, в иные моменты судьбы, мы — не мы, словно бы мы вдруг оказались на другой планете, где вес нашей судьбы  — иной, более лёгкий и элегантный?
  И мы счастливы, как не в себя. Мы даже думаем в такие моменты: я — Пушкин! Я — ласточка! Я — счастливая мадагаскарская травка!
  

  • Саша.. вот тебя торкнуло после первого нашего поцелуя. А кем ты будешь.. если я позволю чуточку больше? (ласково вспоминает наш первый поцелуй, белочка у меня в голове, ласкаясь к щеке своей карей, пушистой тёплой мордочкой: ты ведь белочка? Ты точно, белочка?)

    Это было тяжёлое время. Шёл 1857 г. Толстой переживал очередной экзистенциальный кризис, но ясной поляны ещё не было и уходить было некуда, и не от кого, и потому Толстой стал уходить в искусство  — как в запой, как.. в Нарнию.

  
  Не мораль, не бог, сияли для души Толстого и манили в небеса, но — красота искусства, которая сама по себе, есть — бог, красота, которая должна спасти мир.
  В это время, Толстой был словно с бескожей душой: он мог рыдать, над стихом Пушкина, или над красотой лунной сонаты Бетховена.

  Именно в это время, Толстой встретил… ангела. Вы подумали о прекрасной смуглой женщине, с чудесными каштановыми волосами и удивительными глазами, чуточку разного цвета? К сожалению, нет.
  Толстой встретил странного и необычного человека: скрипача и.. пьяницу. Это был один человек, а не два.
  Звали его — Георг Кизеветтер.
  В моём томике, в комментариях, дана маленькая выдержка из дневника Толстого этой поры: встретил удивительного человека, Гениальный юродивый.. музыкант.
  И ещё пару выдержек из дневника.

  Ну, думаю я, это советские комментарии. У Толстого в дневнике, должно быть что-то более интересное.
  Полез в дневник Толстого. Пошёл, точнее. Ибо к этому времени я был ещё восхитительно трезв, и не кувыркался ещё с Барсиком, по полу, тоскуя по смуглому ангелу.

  И не прогадал! У Толстого, в рассказе, гг встретил гениального скрипача, на светском рауте у одной очаровательной дамы.
  А что же было у Толстого на самом деле? Прелесть!
  Толстой пишет: «был у такой-то дамы в гостях. Слушал, как играла на рояле. Скукота и пошлость. Махнул в бордель..»
  Вот где, оказывается, можно встретить ангелов!! Правда, в мужском облике и со скрипкой: но разве скрипка, не символ крыла? Одно крыло…

  Толстой читал своего Альберта — Некрасову и Тургеневу. Обоим не понравилось. С Некрасовым всё просто: это верный признак (иногда), в чём отличие беллетриста от гения.
  Но Тургенев! Как он мог холодно отнестись к этому дивному рассказу Толстого? Очень просто: ревность и.. что-то личное.
  Дело в том, что рассказ Толстого, во многом похож на гениальный рассказ Тургенева из Записок охотника — Певцы, которым восхищался Джойс. да-да, тот самый король модернизма.

  Хотя, тут как у Набокова: он тоже «бунтовал», когда заходили на его территорию, и потому уничтожал таких гениев, как Достоевский и Бальзак, которые по сути — плоть от плоти его.
  Самого Толстого, шатало, как пьяного морячка в девятибальный шторм.. на берегу: земля ходила ходуном: то ему нравился рассказ, то нет.

  Тогда же, он совершил свою первую поездку в Европу, и там дописывал рассказ. Там он впервые увидел казнь человека.
  И.. надо же, после этого он перечитал свой рассказ и записал в дневнике: а всё-таки хорошо!
  Вернулся в Россию. Снова плохо. Прям целые любовные качели с рассказом. То люблю, то не люблю.
  Смуглый ангел.. может ты в прошлой жизни был Толстым? А я.. твоим Альбертом. Ну ладно, ладно, можем поменяться, если не хочешь быть Толстым. Хочешь быть.. скрипкой?

  Это такие эротические утончённые ролевые игры для эстетов: ты Толстой, я… Твоя Ясная поляна, прости господи.
  Я — поезд, ты — Толстой. Ладно, ладно, я могу быть Толстым, а ты — поездом. Согласен, звучит не очень заманчиво, для прекрасной девушки особенно. Давай, я буду скрипкой, а ты — Альбертом? Давай.. ты будешь скрипкой, а я — смычком?
  Мы будем.. музыкой.

  Итак, герой рассказа — Дмитрий, встречает на рауте у знакомой, пропащего человека, который наведался туда и которого впускали туда, как диковинного зверька: он гениально играл на скрипке.
  Понравилось описание скрипача, уж слишком часто Толстой упоминает его худобу и неряшливость, почти что «косточки живые». Мне напомнило это описание.. Дон Кихота. А у каждого рыцаря печального образа, есть своя Дульсинея, и свой грозный тёмный рыцарь: не важно, это мир, мораль, толпа или что-то ещё.

  Словно в сказке, скрипач заиграл свою музыку и размалёванные лица на рауте, словно бы окунулись на миг — в небо.
  Кто-то вспомнил своё детство, кто-то — первую любовь. Кто-то, смуглого ангела. Слёзы выступили на глазах…
  Примечательно, что у скрипача — выступил пот, а не слёзы, и жилы вздулись на челе, как.. терновый венец.
  Впрочем, это уже моя фантазия.

  Толстой очень тонок в деталях. Почти грация мотылька. Мы часто привыкли касаться искусства, грубо, всей ладонью, как неандертальцы, как и Некрасов хотел коснуться.. сжав ручищами, что то политическое, полезное, яркое, эдакое.. и красота — умирает от такого касания. Нет, порой касаться красоты, нужно так, словно в первый раз целуешь смуглого ангела, ну, вообще, девушку: очень нежно, сначала целуя, как бы перстами, её лицо, и дыханием тёплым, целуя.
  Вот так и я поцеловался с Толстым, помнишь ли ты это, смуглый ангел? Тьфу ты.. так я поцеловался с тобой, моя московская красавица, помнишь ли тот апрель? Наш апрель..
  Пианист, который аккомпанировал скрипачу, один раз сфальшивил, и на лице скрипача отразилась почти физическая боль.

  Чудесный момент: жизнь души и красоты, не менее телесна и бытийна. Эту тайну знают влюблённые, когда ложь или неверие в их любовь, чувства — не просто ранят, но могут убить.
  Так порой любовники красоты, переживают до боли, когда кто-то фальшивит и словно бы насилует красоту, увеча мелодию произведения, неправильным и эгоистичным пониманием.
  Иной раз прочтёшь рецензию какую-нибудь, и хочется застрелиться, ей богу. И даже выпить хочется. С Толстым или Достоевским. Да и с Барсиком, не плохо пьётся.

  Толстой изумительно показал этот образ рая Христова, на простом рауте, когда все люди как бы просияли нравственно и готовы были любить друг друга и весь мир.
  Нечто подобное произошло на открытии Пушкинского памятника в Москве, где Достоевский читал свою легендарную пушкинскую речь (о всемирной отзывчивости русской души), и в зале сидел Тургенев, враждебно настроенный против него, и другие «противники». Но после музыки правды, все словно были погружены в туман красоты и рая чувств, слёзы выступили на глазах и Тургенев первый бросился обнимать Достоевского, целовать его и.. и…

  Когда Тургенев пришёл домой, то стал метать громы и молнии: морок красоты прошёл и ему стало стыдно, как алкоголику, за свою выходку, и вновь в душе проснулась неприязнь к Достоевскому.
  Кстати, интересный момент, напомнивший мне эту Пушкинскую речь Достоевского: когда музыкант окончил игру, все.. все люди, очнувшись от неба в себе, — взбунтовались против красоты, не захотев перейти на её сторону, захотев остаться только людьми, не желая чувствовать и жить — дальше «человеческого», словно бы это мгновенное пробуждение от красоты, на миг обнажило их человеческие рыла, и они ужаснулись им и как дети и звери,  — обиделись, и тем больше прильнули к «человеческому».

  Толстой чудесно пишет, как во время выступления, фигура скрипача словно бы вырастала..
  Ах, если бы можно было поставить рассказ в театре, чудесно было бы сделать так, что тень скрипача, вырастала бы в прекрасного ангела, и тень скрипки была бы похожа на крыло..
  И ещё один тонкий момент, которые многие могут пропустить. Это как в жизни: положи две яркие вещи рядом, и все увидят их дивное сродство. А положи эти же вещи в разных углах одной комнаты — и их там не заметят 1000 лет.

  На расстоянии 3 страничек, сверкнули две дивные и сродные мысли: люди на рауте, слушая музыканта, словно бы пробудились от своего животного сна жизни, к чему-то небесному.
  А после раута, уставший и уже «хряпнувший» музыкант, лёжа на диване, напротив, словно бы погружался в дивный сон красоты, и сама музыка для него была таким нежным и небесным сном.
  Два сна… но какие разные! Неужели нужно сначала проснуться от лживого сна, чтобы ощутить сладость иного, небесного? И не потому ли мы их так часто путаем?

  Разумеется, князь Дмитрий (сам Толстой, по сути), сжалился над несчастным опустившимся музыкантом и захотел ему… причинить — добро.
  Взять его к себе. Отмыть, отогреть, наставить на путь истинный.
  Вечный мотив, но как разно всегда он сияет! Как первый поцелуй, как первая сирень, как носик смуглого ангела, после сморкания.. Не носик — а сирень. Такой носик хочется целовать снова и снова.
  Простите, замечтался.

  Толстой словно бы написал экзистенциальный и невыносимо нежный рассказ не столько о творческом человеке, а о любви как таковой. Ибо что есть любовь — как не вечная музыка неба, пробуждающаяся в нашем.. отверженном и падшем сердце?
  Но разве можно любовь — посадить в клетку? Перевоспитать.. на человеческий лад?
  И ладно бы человека перевоспитать, это вечный бред нашей жизни. Хотя ради любимого человека, мы сами, не ведая того, как и полагается в вечной любви, нежно умираем и.. превращаемся в музыку. Большинство психологов этого не поймут: будь собой! Плюнь на то, чем тебя хотят видеть и сделать! Люби себя!

  Нет, господа. В подлинной любви — сердце дышит музыкой неба, и мы, нежно умирая для себя, невзначай, словно в реинкарнации альденте, превращаемся чуточку — в ласточку, в травку, в сирень после дождя и тёплый дождь, лишь бы перестать быть этим неповоротливым и эгоистичным монстром — человеком, который только и может, что любить себя, и жить не дальше обид, сомнений, страхов, эго..
  В любви — мы превращаемся в музыку, в которой нет греха, стыда и сомнений.

  Грустные моменты в рассказе, когда князь Дмитрий, наслаждаясь своей добродетелью, пытался исправить музыканта, облагородить его. Не давал ему пить, подсовывал ему книжечки умные: Евангелие, каких-то философов, от которых хочется не то спать, не то уйти в запой.
  В какой-то миг мне показалось, что образ скрипача  — это аленький цветочек, который безбожно сорвали, вырвали его из родной среды, и теперь он благополучно умирает.. в комфорте «человеческого».

  Наверно так ангелы смотрят на маразм людей в любви: душа умирает без любимого, истекает кровью.. а ей говорят с умным видом: хочешь, мороженое? На, возьми карандашик цветной! (на языке жизни: люби себя и забудь о былом, всё наладится. Вон, прекрасная девушка, смотри, познакомить с ней? А хочешь, пойдём к психологу?)
  М-да.. человек умирает, запястья истекают кровью, как сирень — красотой, как скрипка — мелодией, а человека тащат «в зоопарк».

  Иной раз и правда, кажется, что любовь — это эмигрантка в этом мире, она рождена на звёздах, и ей душно среди людей и чудовищ этого мира, которые для Земного — не чудовища: мораль, обиды, сомнения, норма, сытость души.
  Всё это, как токсичная атмосфера далёкой планеты — убивает любовь и красоту!
  Когда читал рассказ, реально казалось, что князь Дмитрий, взял себе в дом — ангела, и не понял этого. Пичкал его земной пищей, земной отравой — моралью и добротой, и дивился, как искренний идиот: почему же ангел.. умирает?

  Честно, не понимаю, почему Тургеневу не понравился рассказ. В нём столько бездн.. чисто тургеневских. Про Лермонтова и не говорю. Если бы Лермонтов прожил больше — он бы написал именно такой рассказ.
  Толстой потом отойдёт от этой музыки неба, будет стыдиться её, ибо тут, чисто по лермонтовски, толпе и миру сытому, противопоставляется Личность, уникальная и чуточку демоническая, в хорошем смысле, ибо она не хочет быть — нормальным, человеком. Потому что душе и любви — тесно и гибельно в «человеческом». А Толстой потом будет стыдиться этих своих мыслей.. вполне «толерантно», размазывая уникальность души, до опрощения: будь простым и как все.

  Это хорошо, но это лишь одна сторона истины. И ещё вопрос — где бОльшая.
  Так можно и правду и красоту распять, как в современном либеральном мире, где опростились до апокалиптичных теней: бог равен человеку, а красота — уродству и пошлости. Нет ни мужского, ни женского.. всё равно и все равны, все — человеки.
  Нет-с. Без стержневого света вечной мелодии, основной, в душе и в жизни — вся жизнь и Человечность — уродуются и впадают в сон животный, от которого как раз и пробуждал скрипач.

  Потрясающий разговор произошёл дома у князя, с пьяненьким скрипачом, напомнившим мне диалог Ивана Карамазова.. с Алёшей.
  Князь — он добрый, милый, но — тупой, как и полагается быть человеку. Мы же не оскорбляем дерево, говоря — оно твёрдое. Так и человек — тупой, по природе. Это его природное качество. Лишь в любви и вдохновении, душа как бы преодолевает «человеческое». Словно ракета — притяжение земного.
  Дмитрий говорит скрипачу о современных музыкантах. Они для него — пошляки. Не Моцарты, в общем. (что забавно, ибо Беллини, для нас — классик, а для Толстого и Дмитрия — пошлость. Это ракурс человеческого и морали: ракурс идиотизма и моды, тоталитарного принижения и деления).

  Так вот, чудесный эпизод в этом ракурсе.
  Пьяненький скрипач, говорит о ком-то: а как зовут вон того, что танцевал и меня ещё задел и я упал?
  Он славный..
  А князь Дмитрий: кто, славный? Он то? Да пустой малый! Пошляк!
  Удивительно. Словно инопланетянин общается с человеком, но инопланетянин видит в 5 измерениях. Он показывает на пыльную травку и говорит, например: красота. Как Музыка Дебюсси.
  И человек, хлопая ушами, изумился бы: кто? Травка вон та, пыльная, как музыка Дебюсси? Да вы с какой планеты, товарищ? Вы не алкаш, часом?

  Это грустно. Вот проходит толпа в музей, как стадо на водопой, и проходит мимо вон той старушки в парке, которая словно бы сошла с полотен Рембрандта, или мимо озябшей веточки сирени. А поэт или влюблённый подойдёт, поцелует её.. и сирень зацветёт в сердце или в стихе.
  Поразительно. То есть, пьяный скрипач, без Евангелия и умных до одури, книг по философии, увидел в «пошлом малом», его небесный лик, а умный и самодовольный князь, со своей земной моралью и добром — увидел в нём.. кого? своё зеркало? Себя? Пошлость…
  Словно рай Христов, — вне «морали» и человеческого. — В любви и в музыке, как высшем состоянии любви: в начале было Слово? А может.. музыка?

  Да не в пьянстве дело. Это символ, что скрипач умирал без выпивки, как аленький цветочек, без Настеньки, или я — без носика смуглого, московского ангела.
  Это лишь символ — русское дуенде, вихревой танец огня и тьмы в нас: преодоление «земного и человеческого».
  Можно вспомнить много гениев, которые пили: По, Хемингуэй, Платонов, Блок, Ремарк, Есенин, Ольга Берггольц.
  Забавный случай был со Стейнбеком, когда он после войны приехал в Россию. Прошёл пройтись по Москве. Один. Наклюкался с русскими алкашами. Уснул на лавочке, накрывшись газеткой, как крылом.

  Разбудил  — полицейский. А тот — ни на русском, ни на английском, лыка не вяжет. Ангел, в общем.
  На сложном наречии марсианско-русско-английского, Стейнбек объяснил, что он — американский писатель. Друг России.
  И что вы думаете? Полицейский принял его.. за Хемингуэя! И даже выпил с Хемингуэем. Стейнбек обиделся.
  Только в России можно, «нажраться», уснуть на лавочке — Стейнбеком, а проснуться — Хемингуэем.

  Это ведь тоже, символ. По разному люди пьют, и любят. То, как пьёт условный Вася из соседнего подъезда, и Платонов или Блок — это бесконечно разные вещи. Такие же разные, как слово — Люблю, срывающееся с уст Петрарки, или пошляка, который хочет затащить девушку в постель.
  Буковски хорошо сказал: алкоголь, это как самоубийство. Можно умереть несколько раз в день, и воскреснуть. Я за свою жизнь — продолжает мысль Буковски — умирал и воскресал — 10 000 раз!
  Это как прожить несколько жизней. Это как.. внутреннее кровотечение реинкарнации — продолжаю уже я, робко чокаясь рюмкой с носиком Барсика.

  Кого хотел вылечить князь? Ангела? От крыльев? Не в алкоголе ведь дело!
  Алкоголь, это такой же излом крыла, как эпилепсия Достоевского, или астигматизм у Эль Греко, или панический страх у Кафки: вылечи их от этого, и они — перестанут творить гениальное. Станут — нормальными. Человеками.
  Вы знали, что Толстой — великий романтик? Я не удивлюсь, что в этом рассказе, он нечаянно вызвал дух Лермонтова.
  К этому рассказу, можно приходить как на могилку, где захоронен дивный Ангел: Толстой, которого мы потеряли, который стал другим Толстым, дивным, суровым.. но другим.

  Знаете причину того, почему музыкант так.. пал, как ангел?
  Разумеется, причина — в женщине.
  Музыкант любил одну смуглую женщину, с изумительными глазами, чуточку разного цвета.
  Когда он ещё был «человеком» и был в кругу людей, он играл со сцены для неё..  для неё одной, а она смотрела на него и изредка улыбалась ему. Он не смел к ней подойти. Она переговаривалась.. как Татьяна Ларина — с генералом, который сидел с ней рядом.

  И вот однажды.. музыкант, со сцены, сошёл с зал. Как лунатик. Словно сама красота женщины, смуглого ангела — была музыкой.
  Да, он подошёл к ней и поцеловал её руку..
  А в то время, это было так же развратно, как поцеловать у женщины — колени, на людях. Или самое эрогенное место у женщин — носик (я так думал в детстве).

  Это был конец для музыканта. Но.. начало для ангела.
  И вот тут проявился лермонтовский романтизм Толстого.
  Музыканту не было где жить, и он по ночам приходил в консерваторию и.. спал, сворачивался клубочком, знаете где? Ах.. у того милого кресла, где сидел московский смуглый ангел!
  Разве это не романтично?

  Я не романтик… но и мне есть, что вспомнить.
  О мой смуглый ангел.. ты ведь не знаешь об этом, о моём странном лунатизме.
  Это ведь не романтично, купить билет на самолёт до Москвы, лишь для того, чтобы ночью, подняться к тебе на 23 этаж, с цветком розы, нежно провести розой по двери, и поцеловать твою милую дверь?
  Разумеется, я не оставлял розу под дверью, чтобы не смущать того, кого ты любишь, и кто утром открыл бы дверь.

  Пролететь почти 1000 км, чтобы просто поцеловать дверь любимой женщины.. разве это не музыка любви?
  Присмотрись, по центру, на уровне твоих милых бёдер... и ты увидишь, призрак бабочки на двери — след моего поцелуя: да, я встал на колени перед твоей милой дверью и поцеловал её..
  Я не романтик, я просто люблю тебя, неземную, так.. как мужчины боятся любить, в этом глупом мире.

  Концовка рассказа, у многих читателей вызовет дрожь в сердце. Тут уже чистый Достоевский. Словно бы произошла, наконец-таки, встреча Толстого и Достоевского.
  Интересно, знал ли Толстой биографию китайского поэта Ли Бо? Как он влюбился в луну, в её отражение в реке и прыгнул в воду, желая её обнять и утонул?
  В парадигме рассказа, Толстой словно бы попытался слить, платоновскую идею красоты, с телесной красотой. Дульсинею Дон Кихота, и — Альдонсу (только тсс! для гурманов прекрасного: имя героя — Альберт, это некое эхо образа Альдонсы, грубой крестьянки из Дон Кихота).

  Во всяком случае, это вечный путь влюблённых и поэтов: красоту и любимого человека, с которыми ты в разлуке, можно обнять не в этом мире: в мире искусства или.. в смерти.
  И в этом смысле, это самый экзистенциальный рассказ Толстого: в нём нет привычного хеппиэнда, христианской награды за мученичество и приверженность высшей правды: ты — изгой и в этом мире и — в Том.
  Это же чистое рыцарство, как у Пушкина, в его стихе «Жил на свете рыцарь бедный», который так любил князь Мышкин: это почти юродивый рыцарь, который опьянён.. не важно, красотой, водкой, любовью: главное, что он до конца верен своей возлюбленной — Красоте, а не этому безумному и глупому миру, с его идеалами сытой морали и «нормы».

  Я бы даже сказал, что рассказ Толстого — это метафизический выход из лживого лабиринта пушкинской парадигмы: «Но я другому отдана, и буду век ему верна».
  Толстой как бы говорит: ты жена другому в Этой жизни, а я тебе — в Вечности. Мы снова вместе, ты, и твоя неземная красота — в музыке.
  Может даже Толстой и удивился бы, что он «так» говорит.

  Всё, не могу больше писать. Больно..
  Барсик, где твой носик? Давай чокнемся с тобой..
  За смуглого ангела! За самый прекрасный носик в Москве! За самую прекрасную музыку в моей жизни, которой я останусь верен, во веки веков, даже если умру и стану в другой жизни — пегим котёнком или ласковым дождём, целующего милые плечи московского ангела, в апрельском парке.
  А сегодня я стану.. музыкой. Хочешь? Для одной тебя. Стану мелодией Blank & Jones — Desire (instrumental).
  Ведь музыка может проникнуть в женщину так.. как ни один мужчина: нежнее нежного. Навсегда. Даже если у неё есть.. другой. Даже если он находится.. в той же комнате.

  55 понравилось

  825