Рецензия на книгу

Les yeux de Mona

Тома Шлессер

(0)

lightning77
15 марта 2026
Мона взяла карандаш и красивым почерком вывела: “Сначала Диди научил меня принимать”.
Интересная книга, которая оставила по себе крайне неприятное послевкусие. Одна из тех книг, которые «едины в двух лицах», хотела я написать, но «единство» тут очень условное.
Это – беллетризированный нон-фик. Поэтому, с одной стороны, это – искусствоведческая лекция, с другой стороны, прошита она выдуманной историей девочки Моны, её семьи и, собственно, деда-искусствоведа, который и будет читать эту лекцию. Сшито очень плохо, я бы даже сказала отвратительно. Поэтому для меня книга развалилась на две части.
Интересную «про искусство» и отвратительную (во всех смыслах) – «про девочку Мону».
История начинается с того, что в какой-то момент, ни с чего, девочку Мону окутала тьма. Долгий час она ничего не видела, жутко испугалась, не менее жутко испугались её родители, врачи ничего сказать не смогли – физиологически отклонений не нашли, поэтому и прогноз невнятный. Может, повторится, может – нет. А может быть, девочка вообще ослепнет через год.
И вот дедушка Анри подумал, что раз уж его внучке суждено ослепнуть, пусть она перед этим насытится прекрасным. И решил он, ничего не говоря родителям, вместо походов к детскому психиатру, водить Мону по музеям и раз в неделю смотреть вместе с ней на одну картину и только на одну. И обсуждать её.
Три музея (Лувр, Орсе, Бобур-Помпиду), 52 картины или предмета искусства.
Собственно, сначала, о хорошем. Каждая глава построена одинаково: бытовое вступление из обычной жизни (школа-семья-подруги), потом приход в музей, какая-то картина, или скульптура, или инсталляция. Дальше девочка смотрит на это, как-то реагирует, завязывается дискуссия, в процессе которой дедушка рассказывает про автора, его судьбу, семью, какие-то факты из жизни, школу, к которой принадлежал мастер, или связь с другими мастерами, рассказывает про эпоху, течения в искусстве, дает исторический контекст. Каждая глава не очень велика, и я отлично читала пару-тройку их за завтраком, как рассказы. Мне кажется, эту книгу всё равно не получится читать иначе, как любую «нормальную», чтобы взахлеб и целиком от и до. Лично у меня возникало желание сначала посмотреть на картину. Потом по ходу обсуждений пять раз вернуться и посмотреть на то, чего я не заметила. Опять же дед иногда рассказывал интересные вещи, и мне, в целом, понравились его лекции: где-то он делал акценты на фон, где-то – на материалы, где-то – на детали, где-то – на то, что не нарисовано, где-то ещё на что-то. И если задаться целью лучше понимать искусство – не конкретно эти картины, которые отобрал дед, а в принципе – эта книга вполне годится для такого понимания.
Опять же, по ходу развития истории, Тома Шлессер предлагает поразмыслить над какими-то очень непростыми вопросами (например, «при каком условии некий предмет становится произведением искусства?»), что было неплохо.
Но вот то, что в эту книгу насовано «в нагрузку» - это ужасно.
Плоха была история слепоты девочки Моны, на которую автор навинтил тотальной психологически-метафизической чуши.
Плоха была история её семейства, и гадким тут для меня оказались просто всё: и «исправившийся» папаша-алкоголик Поль, и Камилла – мать, которая местами вела себя как инфантильная дурочка, а местами, как взрослый, не заслуживающий доверия.

Мать, погруженная в виртуальный мир, перескакивала с одного видео на другое, будто курит одну за другой сигареты
Реакции девочки очень говорящи:

Эта боль (осознания взросления) обрушилась на Мону, когда она делала уроки, растянувшись на полу в подсобке, между горами коробок, и она залилась слезами. “Что я делаю, меня же будут ругать за то, что я плакала!” – вот первое, что пришло ей в голову.
Бабушка Колетта, которая призраком реяла над всем происходящим и которая сделала то, что сделала, не вызывала у меня негатива, но она в этой истории будет поднята на знамя, что тоже не прибавило ей очков.
Самым мерзким был дед. Дед, который вплыл в свою 10-летнюю внучку с идеей водить её по музеям и «давай не скажем об этом родителям». На этом месте меня разорвало на множество частей.
Что бы ни делал он потом «во благо внучки», что бы ни рассказывал – своё первое «преступление» против детства он уже совершил. «Не говори родителям» - это не про хорошие помыслы, благие намерения и близость. Это про формирование лояльности и манипуляцию. Это – небезопасная манипуляция, цена которой – детская тревожность, разрушенные границы и конфликт в семье. Гадко, когда взрослый близкий человек занимается подобным. Потому что сегодня девочке не надо рассказывать маме про Мону Лизу, а через год – про окровавленные вульвы, смотрящие на ребенка с картины Джорджии О’Кифф и фаллические символы, которые дедуля лихо пихает в мозг. А в финале милый дедушка продолжает свои эксперименты, наплевав на все опасения родителей и врачей. И поскольку в роли дедушки-просветителя выступает сам Тома Шлессер, мне совершенно не хотелось знать столько про автора.

Детей учат, что обманывать плохо. А Мона знала, что обманывает родителей, когда говорит, что ходит к детскому психиатру. Как объяснить девочке, приученной к честности, что, кроме правды и лжи, бывают еще промежуточные, компромиссные варианты?
(правильный ответ в этом случае - «никак», старый ты пень)

что она скажет родителям и ему, доктору, когда он захочет встретиться с несуществующим психиатром?
(вот они – тревоги девочки, которые цвели на протяжении всей книги)
И омерзительно то, что автор прекрасно сознает, что он делает. Реакции Моны по тексту разные, в большинстве случаев они картонные, ибо в этой книге все человеческие фигуры – сплошной картон. Но вот в этой части, которая касается тревожности и манипуляций, эта картонная девочка реагирует именно так, как должна бы делать девочка живая.

Сейчас она чувствовала какую-то тревогу, перед ней открывался новый, невероятно привлекательный, захватывающий мир, ее тянуло шагнуть во взрослую жизнь, тем более что звал ее туда Анри, который так много значил для нее. Но в глубине души шевелилось пугающее предчувствие, оно подсказывало: то, что ты отдашь, назад никогда не вернется. И у нее заранее сжималось сердце от тоски по навсегда утраченному детству.
Мона потянулась с легким вздохом, как будто хотела расслабиться, придать своим мускулам побольше свободы и гибкости, чтобы по возможности выбраться из телесной оболочки детства и вступить во взрослый мир, куда ее занесло помимо ее воли
Мона ощутила какое-то смутное чувство, нечто среднее между восторгом и тоской. В ней словно разрывался кокон детства. И разрасталось что-то мучительное, но манящее, как бездна, что-то, чего не выразишь словами.
Эта книга недаром 18+. Она совершенно не для детей. Более того, это – готовая инструкция для сторонников одного американского владельца острова, потому что старый пень окучивал свою внучку очень последовательно, постепенно заменяя ей родителей, отгородив от них «тайной» (и девочка не может поговорить с родителями о том, что её волнует, хотя время от времени очень хочет!) и занимая место «значимого взрослого» (автор старательно прописывал их диалоги и взаимодействие, излишне старательно, как по мне).

Довольный собой, Анри мысленно повторял про себя весь разговор с Моной.
– Понимаешь, Мона, нет ничего прекраснее любви и ничего сильнее тяги, влечения к любимому человеку. Когда это чувство взаимно, ты ощущаешь совершенное счастье. Но великий урок скульптуры Камиллы Клодель заключается в том, что любовь невозможно утолить.
Так что сегодняшний урок – слова великого философа античности Платона: любить значит желать, а желание неутолимо.
Мона пожала плечами. На этот раз она ничего не поняла из объяснений любимого деда. “Похоже, это какие-то вещи для взрослых”, – подумала она.
Уже засыпая, она все-таки попыталась уразуметь хоть какие-то крохи из сегодняшнего урока, но нет… для девочки ее возраста это были слишком отвлеченные материи. Она незаметно уснула.
Она так гордилась, когда дедушка разговаривал с ней как со взрослой, и теперь ей надо было не упасть в его глазах, остаться достойной доверия, которое их объединяло.
В финале именно это и случается с Моной: доверие с мамой у неё разрушено (и очень во многом из-за той самой изначальной тайны и «давай не скажем родителям»), папа занимается бизнесом и занят, а локация, которая объединяла отца и дочь и для Моны была одним из символов детства – продана, у них просто не осталось своего пространства.

Родители пропустили, не заметили важную часть взросления Моны, так что теперь их отделяло от дочери огромное расстояние.
(спасибо дедушке)
И это тоже хорошо описано. Если вначале истории папа Поль цеплялся за лавку, пусть даже опасаясь банкротства, потому что:

Его приводила в ужас мысль о том, что, потеряв свою лавку, где так любила играть и фантазировать Мона, он окончательно лишится уважения в глазах дочери.
То к финалу ему стало на это уважение плевать. Он убедил себя, что принятое решение развивать свой бизнес в иной сфере, отличной от антиквариата – норм, то, что он больше к бутылке не прикладывается – норм, а что там по этому поводу чувствует Мона, можно вынести за скобки.

Антикварной лавки Поля больше не было, и Моне казалось, что все её предали.
От детства у девочки осталась только собачка. В финале девочка с дедом гуляют по берегу моря, совершая некие ритуалы.
В этом тексте есть три взрослых участника (дед-персонаж, автор-писатель и читатель), которые наблюдают за «интеллектуальным растлением» 10-летнего ребенка. И мне, как стороннему наблюдателю это всё читать было тяжело и неприятно.
Это та самая история, в которой дед (автор) – это такой искусствоведческий педо%ил. Потому что, чем бы он ни руководствовался, но главное, что он высматривал во внучке – взрослеет ли она и как именно она взрослеет. И взрослил её последовательно, искусственно подращивая, подкидывая ей в мозг темы, которыми 10-летние дети чаще всего не задаются.

Смотри, безупречное, мускулистое тело этого цветущего юноши выражает и блаженную негу, и мучительную боль.
…картина положила начало новому жанру “галантных сцен”, или “галантных празднеств”, представлявшему мир как бы в состоянии невесомости, утопающим в удовольствиях и любовных утехах.
Вот, зачем это всё?
Это было во всём: начиная от очень странного выбора картин. Максимально странного для 10-летнего ребенка. Да, для себя я открыла много новых имен. Но, божечки, зачем условно слепнущей девочке все эти похороны, пьяные цыганки Хальса, «галантные сцены» и похотливые взгляды? И заканчивая самими пояснениями деда:

…Ярко-розовые мазки на сером, голубом и зеленом фоне доказывают, что Ватто уже знал толк в радостных воспарениях, которые курильщики гашиша называют кайфом.
– Да. Свобода телесной жизни, свобода мысли, в пику строгим предписаниям церкви. Либертинаж предпочитает сиюминутные удовольствия вечным моральным ценностям, установленным религией...
Анри рассмеялся и признал, что, объясняя “Пьеро”, дал волю своим мрачным склонностям.
Хочу ли я знать про мрачные склонности Анри? Нет!

За свою жизнь Курбе нарушил множество запретов. Одна из его картин изображает пьяных священников, возвращающихся с мессы на осле, а другая – женскую вагину.
Сказав это, Анри подумал, что Мона начнет приставать к нему, чтобы он показал ей знаменитое “Происхождение мира”
Дега ведь не просто рисовал балерин, как принято думать, его картины отражают атмосферу музыкальной, в частности балетной, жизни в целом, в том числе жестокую власть взрослых над детьми.
Искусство порочно, – говорил он. – С ним не вступают в брак, его берут силой”. Но такой рассказ может повредить тому, что Анри хотел бы преподать Моне через эту картину.

...они выражают одновременно страдание, красоту и блаженство. Тела их ласкает серебристый свет. То есть Бёрн-Джонс делает аллегорию превратностей судьбы, явления, по сути, трагического, изящной, притягательной, заманчивой
Анри действительно думал, что для Бёрн-Джонса и художников его поколения парадокс был излюбленным приемом. В них жила противоречивая страсть, название которой – мазохизм.
К финалу девочка начинает оперировать словами деда, мыслями деда и ценностями деда. Дед Анри сделал то, что планировал. Это не слова 10-летней (позже – 11-летней) девочки. Это слова воспитанной ученицы:

Природа превратилась в ласковое касание, – прошептала Мона и вдруг впилась ногтями в ладонь деда.
– И так же, как этот озерный пейзаж навел тебя на мысли о ласковых прикосновениях, цветочные лепестки, пестики, стебли в ее изображении напоминают разные части человеческого тела. В них наблюдается “биоморфизм”, схожесть с чем-то живым.
– Но и здесь тоже, посмотри, Диди! Вот тут, внизу, как будто губы и язык. Я вижу три рта, а наверху будто кто-то разлегся спиной к нам – вот его ноги, вот ягодицы! Это здорово!...
И тогда, Диди, можно сказать, что в картине есть раны. Если весь пейзаж – это как бы живая кожа, то легко вообразить, что она окровавлена. – Мона замолчала.

Неслышно ступая, подошла к длинному плащу, надетому поверх набитой опилками вышитой рубахи, и почувствовала всю двусмысленность этого предмета: плащ смущал своей фаллической формой, и в то же время в нем было что-то утешительное, в него можно закутаться, унять свои тревоги.
Но тут сама инсталляция как будто позвала меня, чтобы я что-нибудь сделала со своим телом. Что-то очень простое! Достаточно встать, сесть и лечь.
эти рисунки – реклама наркотиков?

– Можно считать и так, потому что они свидетельствовали о силе наркотиков, которые расширяют возможности человеческого восприятия и обостряют его.
Эта книга не о взрослении. Эта книга о потере невинности. О потере детства. Когда в него вмешивается внешняя сила. Либо трагедия или несчастный случай, либо такой вот взрослый-доброхот.

Взрослеть – это значит делать болезненные усилия, чтобы выявлять раны, которых мы когда-то не заметили, но которые именно в силу своей невидимости травмируют нас в самых недрах нашей психики.
Потери – вот к чему готовит нас детство. И первая из них – потеря самого детства. Теряя, мы понимаем его ценность и понимаем, что теперь постоянно будем все терять. Понять недолговечность всего – необходимое условие, чтобы научиться в полной мере жить в настоящем. Обычно думают, что взрослеть значит что-то накапливать: опыт, знания, материальные блага. Но это не так. Взрослеть значит терять. А жить значит уметь принимать потери. И быть готовым в любой миг распроститься с жизнью.
Автор пропагандирует эвтаназию. И эта книга становится своеобразным рупором. А Мона становится тем инструментом, который использует дед. Мона выбирает слово «эвтаназия» своим школьным проектом. Так, девочка перестала быть ребенком и стала результатом дедушкиного взращивания.
Ну, и если говорить про текст, безотносительно от «мрачных склонностей Анри» и прочего, то сам текст (как это написано) – это убого, картонно, местами пафосно («…новогоднюю.., особенную ночь, когда празднуют вечное обновление мира, создание нового витка времени») и просто плохо: персонажи, возникающие на страницах, просто испаряются из жизни Моны. И если врач исчез хоть с каким-то (неубедительным, но хоть каким-то) объяснением, то одна из её подруг и мальчик Гийом, которого она описывала после общения с дедом тоже не как 10-летняя девочка «мальчишка из параллельного класса, смазливый, с длинными белокурыми волосами, обманчиво невинным взглядом и кривой ухмылкой», просто испарились. С одной стороны, это – признаки взросления и разрушенной жизни, но и новый класс в коллеже, куда Мона перешла, никаким образом не стал частью её жизни. Всё значимое у девочки Моны зациклилось на деде.
Автор выкручивал свои идеи в то русло, какое он задумал, поэтому во многом от текста осталось у меня ощущение искусственности. И то, куда он таки всю историю выкрутил, мне не понравилось.
Лучше бы автор продолжать писать науч-поп, не давая пространства для своим собственных тараканов.
Про эту книгу я узнала от книжных блогеров. И ни одна из этих вещающих голов не сказала ничего, кроме «рассказ про картины – очень интересно». Мне теперь интересно, они вообще читали это? Или как обычно пролистали по диагонали?
5 понравилось
0
251

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Les yeux de Mona

Тома Шлессер

(0)

lightning77
15 марта 2026
Мона взяла карандаш и красивым почерком вывела: “Сначала Диди научил меня принимать”.
Интересная книга, которая оставила по себе крайне неприятное послевкусие. Одна из тех книг, которые «едины в двух лицах», хотела я написать, но «единство» тут очень условное.
Это – беллетризированный нон-фик. Поэтому, с одной стороны, это – искусствоведческая лекция, с другой стороны, прошита она выдуманной историей девочки Моны, её семьи и, собственно, деда-искусствоведа, который и будет читать эту лекцию. Сшито очень плохо, я бы даже сказала отвратительно. Поэтому для меня книга развалилась на две части.
Интересную «про искусство» и отвратительную (во всех смыслах) – «про девочку Мону».
История начинается с того, что в какой-то момент, ни с чего, девочку Мону окутала тьма. Долгий час она ничего не видела, жутко испугалась, не менее жутко испугались её родители, врачи ничего сказать не смогли – физиологически отклонений не нашли, поэтому и прогноз невнятный. Может, повторится, может – нет. А может быть, девочка вообще ослепнет через год.
И вот дедушка Анри подумал, что раз уж его внучке суждено ослепнуть, пусть она перед этим насытится прекрасным. И решил он, ничего не говоря родителям, вместо походов к детскому психиатру, водить Мону по музеям и раз в неделю смотреть вместе с ней на одну картину и только на одну. И обсуждать её.
Три музея (Лувр, Орсе, Бобур-Помпиду), 52 картины или предмета искусства.
Собственно, сначала, о хорошем. Каждая глава построена одинаково: бытовое вступление из обычной жизни (школа-семья-подруги), потом приход в музей, какая-то картина, или скульптура, или инсталляция. Дальше девочка смотрит на это, как-то реагирует, завязывается дискуссия, в процессе которой дедушка рассказывает про автора, его судьбу, семью, какие-то факты из жизни, школу, к которой принадлежал мастер, или связь с другими мастерами, рассказывает про эпоху, течения в искусстве, дает исторический контекст. Каждая глава не очень велика, и я отлично читала пару-тройку их за завтраком, как рассказы. Мне кажется, эту книгу всё равно не получится читать иначе, как любую «нормальную», чтобы взахлеб и целиком от и до. Лично у меня возникало желание сначала посмотреть на картину. Потом по ходу обсуждений пять раз вернуться и посмотреть на то, чего я не заметила. Опять же дед иногда рассказывал интересные вещи, и мне, в целом, понравились его лекции: где-то он делал акценты на фон, где-то – на материалы, где-то – на детали, где-то – на то, что не нарисовано, где-то ещё на что-то. И если задаться целью лучше понимать искусство – не конкретно эти картины, которые отобрал дед, а в принципе – эта книга вполне годится для такого понимания.
Опять же, по ходу развития истории, Тома Шлессер предлагает поразмыслить над какими-то очень непростыми вопросами (например, «при каком условии некий предмет становится произведением искусства?»), что было неплохо.
Но вот то, что в эту книгу насовано «в нагрузку» - это ужасно.
Плоха была история слепоты девочки Моны, на которую автор навинтил тотальной психологически-метафизической чуши.
Плоха была история её семейства, и гадким тут для меня оказались просто всё: и «исправившийся» папаша-алкоголик Поль, и Камилла – мать, которая местами вела себя как инфантильная дурочка, а местами, как взрослый, не заслуживающий доверия.

Мать, погруженная в виртуальный мир, перескакивала с одного видео на другое, будто курит одну за другой сигареты
Реакции девочки очень говорящи:

Эта боль (осознания взросления) обрушилась на Мону, когда она делала уроки, растянувшись на полу в подсобке, между горами коробок, и она залилась слезами. “Что я делаю, меня же будут ругать за то, что я плакала!” – вот первое, что пришло ей в голову.
Бабушка Колетта, которая призраком реяла над всем происходящим и которая сделала то, что сделала, не вызывала у меня негатива, но она в этой истории будет поднята на знамя, что тоже не прибавило ей очков.
Самым мерзким был дед. Дед, который вплыл в свою 10-летнюю внучку с идеей водить её по музеям и «давай не скажем об этом родителям». На этом месте меня разорвало на множество частей.
Что бы ни делал он потом «во благо внучки», что бы ни рассказывал – своё первое «преступление» против детства он уже совершил. «Не говори родителям» - это не про хорошие помыслы, благие намерения и близость. Это про формирование лояльности и манипуляцию. Это – небезопасная манипуляция, цена которой – детская тревожность, разрушенные границы и конфликт в семье. Гадко, когда взрослый близкий человек занимается подобным. Потому что сегодня девочке не надо рассказывать маме про Мону Лизу, а через год – про окровавленные вульвы, смотрящие на ребенка с картины Джорджии О’Кифф и фаллические символы, которые дедуля лихо пихает в мозг. А в финале милый дедушка продолжает свои эксперименты, наплевав на все опасения родителей и врачей. И поскольку в роли дедушки-просветителя выступает сам Тома Шлессер, мне совершенно не хотелось знать столько про автора.

Детей учат, что обманывать плохо. А Мона знала, что обманывает родителей, когда говорит, что ходит к детскому психиатру. Как объяснить девочке, приученной к честности, что, кроме правды и лжи, бывают еще промежуточные, компромиссные варианты?
(правильный ответ в этом случае - «никак», старый ты пень)

что она скажет родителям и ему, доктору, когда он захочет встретиться с несуществующим психиатром?
(вот они – тревоги девочки, которые цвели на протяжении всей книги)
И омерзительно то, что автор прекрасно сознает, что он делает. Реакции Моны по тексту разные, в большинстве случаев они картонные, ибо в этой книге все человеческие фигуры – сплошной картон. Но вот в этой части, которая касается тревожности и манипуляций, эта картонная девочка реагирует именно так, как должна бы делать девочка живая.

Сейчас она чувствовала какую-то тревогу, перед ней открывался новый, невероятно привлекательный, захватывающий мир, ее тянуло шагнуть во взрослую жизнь, тем более что звал ее туда Анри, который так много значил для нее. Но в глубине души шевелилось пугающее предчувствие, оно подсказывало: то, что ты отдашь, назад никогда не вернется. И у нее заранее сжималось сердце от тоски по навсегда утраченному детству.
Мона потянулась с легким вздохом, как будто хотела расслабиться, придать своим мускулам побольше свободы и гибкости, чтобы по возможности выбраться из телесной оболочки детства и вступить во взрослый мир, куда ее занесло помимо ее воли
Мона ощутила какое-то смутное чувство, нечто среднее между восторгом и тоской. В ней словно разрывался кокон детства. И разрасталось что-то мучительное, но манящее, как бездна, что-то, чего не выразишь словами.
Эта книга недаром 18+. Она совершенно не для детей. Более того, это – готовая инструкция для сторонников одного американского владельца острова, потому что старый пень окучивал свою внучку очень последовательно, постепенно заменяя ей родителей, отгородив от них «тайной» (и девочка не может поговорить с родителями о том, что её волнует, хотя время от времени очень хочет!) и занимая место «значимого взрослого» (автор старательно прописывал их диалоги и взаимодействие, излишне старательно, как по мне).

Довольный собой, Анри мысленно повторял про себя весь разговор с Моной.
– Понимаешь, Мона, нет ничего прекраснее любви и ничего сильнее тяги, влечения к любимому человеку. Когда это чувство взаимно, ты ощущаешь совершенное счастье. Но великий урок скульптуры Камиллы Клодель заключается в том, что любовь невозможно утолить.
Так что сегодняшний урок – слова великого философа античности Платона: любить значит желать, а желание неутолимо.
Мона пожала плечами. На этот раз она ничего не поняла из объяснений любимого деда. “Похоже, это какие-то вещи для взрослых”, – подумала она.
Уже засыпая, она все-таки попыталась уразуметь хоть какие-то крохи из сегодняшнего урока, но нет… для девочки ее возраста это были слишком отвлеченные материи. Она незаметно уснула.
Она так гордилась, когда дедушка разговаривал с ней как со взрослой, и теперь ей надо было не упасть в его глазах, остаться достойной доверия, которое их объединяло.
В финале именно это и случается с Моной: доверие с мамой у неё разрушено (и очень во многом из-за той самой изначальной тайны и «давай не скажем родителям»), папа занимается бизнесом и занят, а локация, которая объединяла отца и дочь и для Моны была одним из символов детства – продана, у них просто не осталось своего пространства.

Родители пропустили, не заметили важную часть взросления Моны, так что теперь их отделяло от дочери огромное расстояние.
(спасибо дедушке)
И это тоже хорошо описано. Если вначале истории папа Поль цеплялся за лавку, пусть даже опасаясь банкротства, потому что:

Его приводила в ужас мысль о том, что, потеряв свою лавку, где так любила играть и фантазировать Мона, он окончательно лишится уважения в глазах дочери.
То к финалу ему стало на это уважение плевать. Он убедил себя, что принятое решение развивать свой бизнес в иной сфере, отличной от антиквариата – норм, то, что он больше к бутылке не прикладывается – норм, а что там по этому поводу чувствует Мона, можно вынести за скобки.

Антикварной лавки Поля больше не было, и Моне казалось, что все её предали.
От детства у девочки осталась только собачка. В финале девочка с дедом гуляют по берегу моря, совершая некие ритуалы.
В этом тексте есть три взрослых участника (дед-персонаж, автор-писатель и читатель), которые наблюдают за «интеллектуальным растлением» 10-летнего ребенка. И мне, как стороннему наблюдателю это всё читать было тяжело и неприятно.
Это та самая история, в которой дед (автор) – это такой искусствоведческий педо%ил. Потому что, чем бы он ни руководствовался, но главное, что он высматривал во внучке – взрослеет ли она и как именно она взрослеет. И взрослил её последовательно, искусственно подращивая, подкидывая ей в мозг темы, которыми 10-летние дети чаще всего не задаются.

Смотри, безупречное, мускулистое тело этого цветущего юноши выражает и блаженную негу, и мучительную боль.
…картина положила начало новому жанру “галантных сцен”, или “галантных празднеств”, представлявшему мир как бы в состоянии невесомости, утопающим в удовольствиях и любовных утехах.
Вот, зачем это всё?
Это было во всём: начиная от очень странного выбора картин. Максимально странного для 10-летнего ребенка. Да, для себя я открыла много новых имен. Но, божечки, зачем условно слепнущей девочке все эти похороны, пьяные цыганки Хальса, «галантные сцены» и похотливые взгляды? И заканчивая самими пояснениями деда:

…Ярко-розовые мазки на сером, голубом и зеленом фоне доказывают, что Ватто уже знал толк в радостных воспарениях, которые курильщики гашиша называют кайфом.
– Да. Свобода телесной жизни, свобода мысли, в пику строгим предписаниям церкви. Либертинаж предпочитает сиюминутные удовольствия вечным моральным ценностям, установленным религией...
Анри рассмеялся и признал, что, объясняя “Пьеро”, дал волю своим мрачным склонностям.
Хочу ли я знать про мрачные склонности Анри? Нет!

За свою жизнь Курбе нарушил множество запретов. Одна из его картин изображает пьяных священников, возвращающихся с мессы на осле, а другая – женскую вагину.
Сказав это, Анри подумал, что Мона начнет приставать к нему, чтобы он показал ей знаменитое “Происхождение мира”
Дега ведь не просто рисовал балерин, как принято думать, его картины отражают атмосферу музыкальной, в частности балетной, жизни в целом, в том числе жестокую власть взрослых над детьми.
Искусство порочно, – говорил он. – С ним не вступают в брак, его берут силой”. Но такой рассказ может повредить тому, что Анри хотел бы преподать Моне через эту картину.

...они выражают одновременно страдание, красоту и блаженство. Тела их ласкает серебристый свет. То есть Бёрн-Джонс делает аллегорию превратностей судьбы, явления, по сути, трагического, изящной, притягательной, заманчивой
Анри действительно думал, что для Бёрн-Джонса и художников его поколения парадокс был излюбленным приемом. В них жила противоречивая страсть, название которой – мазохизм.
К финалу девочка начинает оперировать словами деда, мыслями деда и ценностями деда. Дед Анри сделал то, что планировал. Это не слова 10-летней (позже – 11-летней) девочки. Это слова воспитанной ученицы:

Природа превратилась в ласковое касание, – прошептала Мона и вдруг впилась ногтями в ладонь деда.
– И так же, как этот озерный пейзаж навел тебя на мысли о ласковых прикосновениях, цветочные лепестки, пестики, стебли в ее изображении напоминают разные части человеческого тела. В них наблюдается “биоморфизм”, схожесть с чем-то живым.
– Но и здесь тоже, посмотри, Диди! Вот тут, внизу, как будто губы и язык. Я вижу три рта, а наверху будто кто-то разлегся спиной к нам – вот его ноги, вот ягодицы! Это здорово!...
И тогда, Диди, можно сказать, что в картине есть раны. Если весь пейзаж – это как бы живая кожа, то легко вообразить, что она окровавлена. – Мона замолчала.

Неслышно ступая, подошла к длинному плащу, надетому поверх набитой опилками вышитой рубахи, и почувствовала всю двусмысленность этого предмета: плащ смущал своей фаллической формой, и в то же время в нем было что-то утешительное, в него можно закутаться, унять свои тревоги.
Но тут сама инсталляция как будто позвала меня, чтобы я что-нибудь сделала со своим телом. Что-то очень простое! Достаточно встать, сесть и лечь.
эти рисунки – реклама наркотиков?

– Можно считать и так, потому что они свидетельствовали о силе наркотиков, которые расширяют возможности человеческого восприятия и обостряют его.
Эта книга не о взрослении. Эта книга о потере невинности. О потере детства. Когда в него вмешивается внешняя сила. Либо трагедия или несчастный случай, либо такой вот взрослый-доброхот.

Взрослеть – это значит делать болезненные усилия, чтобы выявлять раны, которых мы когда-то не заметили, но которые именно в силу своей невидимости травмируют нас в самых недрах нашей психики.
Потери – вот к чему готовит нас детство. И первая из них – потеря самого детства. Теряя, мы понимаем его ценность и понимаем, что теперь постоянно будем все терять. Понять недолговечность всего – необходимое условие, чтобы научиться в полной мере жить в настоящем. Обычно думают, что взрослеть значит что-то накапливать: опыт, знания, материальные блага. Но это не так. Взрослеть значит терять. А жить значит уметь принимать потери. И быть готовым в любой миг распроститься с жизнью.
Автор пропагандирует эвтаназию. И эта книга становится своеобразным рупором. А Мона становится тем инструментом, который использует дед. Мона выбирает слово «эвтаназия» своим школьным проектом. Так, девочка перестала быть ребенком и стала результатом дедушкиного взращивания.
Ну, и если говорить про текст, безотносительно от «мрачных склонностей Анри» и прочего, то сам текст (как это написано) – это убого, картонно, местами пафосно («…новогоднюю.., особенную ночь, когда празднуют вечное обновление мира, создание нового витка времени») и просто плохо: персонажи, возникающие на страницах, просто испаряются из жизни Моны. И если врач исчез хоть с каким-то (неубедительным, но хоть каким-то) объяснением, то одна из её подруг и мальчик Гийом, которого она описывала после общения с дедом тоже не как 10-летняя девочка «мальчишка из параллельного класса, смазливый, с длинными белокурыми волосами, обманчиво невинным взглядом и кривой ухмылкой», просто испарились. С одной стороны, это – признаки взросления и разрушенной жизни, но и новый класс в коллеже, куда Мона перешла, никаким образом не стал частью её жизни. Всё значимое у девочки Моны зациклилось на деде.
Автор выкручивал свои идеи в то русло, какое он задумал, поэтому во многом от текста осталось у меня ощущение искусственности. И то, куда он таки всю историю выкрутил, мне не понравилось.
Лучше бы автор продолжать писать науч-поп, не давая пространства для своим собственных тараканов.
Про эту книгу я узнала от книжных блогеров. И ни одна из этих вещающих голов не сказала ничего, кроме «рассказ про картины – очень интересно». Мне теперь интересно, они вообще читали это? Или как обычно пролистали по диагонали?
5 понравилось
0
251

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Les yeux de Mona

Тома Шлессер

(0)

lightning77
15 марта 2026
Мона взяла карандаш и красивым почерком вывела: “Сначала Диди научил меня принимать”.
Интересная книга, которая оставила по себе крайне неприятное послевкусие. Одна из тех книг, которые «едины в двух лицах», хотела я написать, но «единство» тут очень условное.
Это – беллетризированный нон-фик. Поэтому, с одной стороны, это – искусствоведческая лекция, с другой стороны, прошита она выдуманной историей девочки Моны, её семьи и, собственно, деда-искусствоведа, который и будет читать эту лекцию. Сшито очень плохо, я бы даже сказала отвратительно. Поэтому для меня книга развалилась на две части.
Интересную «про искусство» и отвратительную (во всех смыслах) – «про девочку Мону».
История начинается с того, что в какой-то момент, ни с чего, девочку Мону окутала тьма. Долгий час она ничего не видела, жутко испугалась, не менее жутко испугались её родители, врачи ничего сказать не смогли – физиологически отклонений не нашли, поэтому и прогноз невнятный. Может, повторится, может – нет. А может быть, девочка вообще ослепнет через год.
И вот дедушка Анри подумал, что раз уж его внучке суждено ослепнуть, пусть она перед этим насытится прекрасным. И решил он, ничего не говоря родителям, вместо походов к детскому психиатру, водить Мону по музеям и раз в неделю смотреть вместе с ней на одну картину и только на одну. И обсуждать её.
Три музея (Лувр, Орсе, Бобур-Помпиду), 52 картины или предмета искусства.
Собственно, сначала, о хорошем. Каждая глава построена одинаково: бытовое вступление из обычной жизни (школа-семья-подруги), потом приход в музей, какая-то картина, или скульптура, или инсталляция. Дальше девочка смотрит на это, как-то реагирует, завязывается дискуссия, в процессе которой дедушка рассказывает про автора, его судьбу, семью, какие-то факты из жизни, школу, к которой принадлежал мастер, или связь с другими мастерами, рассказывает про эпоху, течения в искусстве, дает исторический контекст. Каждая глава не очень велика, и я отлично читала пару-тройку их за завтраком, как рассказы. Мне кажется, эту книгу всё равно не получится читать иначе, как любую «нормальную», чтобы взахлеб и целиком от и до. Лично у меня возникало желание сначала посмотреть на картину. Потом по ходу обсуждений пять раз вернуться и посмотреть на то, чего я не заметила. Опять же дед иногда рассказывал интересные вещи, и мне, в целом, понравились его лекции: где-то он делал акценты на фон, где-то – на материалы, где-то – на детали, где-то – на то, что не нарисовано, где-то ещё на что-то. И если задаться целью лучше понимать искусство – не конкретно эти картины, которые отобрал дед, а в принципе – эта книга вполне годится для такого понимания.
Опять же, по ходу развития истории, Тома Шлессер предлагает поразмыслить над какими-то очень непростыми вопросами (например, «при каком условии некий предмет становится произведением искусства?»), что было неплохо.
Но вот то, что в эту книгу насовано «в нагрузку» - это ужасно.
Плоха была история слепоты девочки Моны, на которую автор навинтил тотальной психологически-метафизической чуши.
Плоха была история её семейства, и гадким тут для меня оказались просто всё: и «исправившийся» папаша-алкоголик Поль, и Камилла – мать, которая местами вела себя как инфантильная дурочка, а местами, как взрослый, не заслуживающий доверия.

Мать, погруженная в виртуальный мир, перескакивала с одного видео на другое, будто курит одну за другой сигареты
Реакции девочки очень говорящи:

Эта боль (осознания взросления) обрушилась на Мону, когда она делала уроки, растянувшись на полу в подсобке, между горами коробок, и она залилась слезами. “Что я делаю, меня же будут ругать за то, что я плакала!” – вот первое, что пришло ей в голову.
Бабушка Колетта, которая призраком реяла над всем происходящим и которая сделала то, что сделала, не вызывала у меня негатива, но она в этой истории будет поднята на знамя, что тоже не прибавило ей очков.
Самым мерзким был дед. Дед, который вплыл в свою 10-летнюю внучку с идеей водить её по музеям и «давай не скажем об этом родителям». На этом месте меня разорвало на множество частей.
Что бы ни делал он потом «во благо внучки», что бы ни рассказывал – своё первое «преступление» против детства он уже совершил. «Не говори родителям» - это не про хорошие помыслы, благие намерения и близость. Это про формирование лояльности и манипуляцию. Это – небезопасная манипуляция, цена которой – детская тревожность, разрушенные границы и конфликт в семье. Гадко, когда взрослый близкий человек занимается подобным. Потому что сегодня девочке не надо рассказывать маме про Мону Лизу, а через год – про окровавленные вульвы, смотрящие на ребенка с картины Джорджии О’Кифф и фаллические символы, которые дедуля лихо пихает в мозг. А в финале милый дедушка продолжает свои эксперименты, наплевав на все опасения родителей и врачей. И поскольку в роли дедушки-просветителя выступает сам Тома Шлессер, мне совершенно не хотелось знать столько про автора.

Детей учат, что обманывать плохо. А Мона знала, что обманывает родителей, когда говорит, что ходит к детскому психиатру. Как объяснить девочке, приученной к честности, что, кроме правды и лжи, бывают еще промежуточные, компромиссные варианты?
(правильный ответ в этом случае - «никак», старый ты пень)

что она скажет родителям и ему, доктору, когда он захочет встретиться с несуществующим психиатром?
(вот они – тревоги девочки, которые цвели на протяжении всей книги)
И омерзительно то, что автор прекрасно сознает, что он делает. Реакции Моны по тексту разные, в большинстве случаев они картонные, ибо в этой книге все человеческие фигуры – сплошной картон. Но вот в этой части, которая касается тревожности и манипуляций, эта картонная девочка реагирует именно так, как должна бы делать девочка живая.

Сейчас она чувствовала какую-то тревогу, перед ней открывался новый, невероятно привлекательный, захватывающий мир, ее тянуло шагнуть во взрослую жизнь, тем более что звал ее туда Анри, который так много значил для нее. Но в глубине души шевелилось пугающее предчувствие, оно подсказывало: то, что ты отдашь, назад никогда не вернется. И у нее заранее сжималось сердце от тоски по навсегда утраченному детству.
Мона потянулась с легким вздохом, как будто хотела расслабиться, придать своим мускулам побольше свободы и гибкости, чтобы по возможности выбраться из телесной оболочки детства и вступить во взрослый мир, куда ее занесло помимо ее воли
Мона ощутила какое-то смутное чувство, нечто среднее между восторгом и тоской. В ней словно разрывался кокон детства. И разрасталось что-то мучительное, но манящее, как бездна, что-то, чего не выразишь словами.
Эта книга недаром 18+. Она совершенно не для детей. Более того, это – готовая инструкция для сторонников одного американского владельца острова, потому что старый пень окучивал свою внучку очень последовательно, постепенно заменяя ей родителей, отгородив от них «тайной» (и девочка не может поговорить с родителями о том, что её волнует, хотя время от времени очень хочет!) и занимая место «значимого взрослого» (автор старательно прописывал их диалоги и взаимодействие, излишне старательно, как по мне).

Довольный собой, Анри мысленно повторял про себя весь разговор с Моной.
– Понимаешь, Мона, нет ничего прекраснее любви и ничего сильнее тяги, влечения к любимому человеку. Когда это чувство взаимно, ты ощущаешь совершенное счастье. Но великий урок скульптуры Камиллы Клодель заключается в том, что любовь невозможно утолить.
Так что сегодняшний урок – слова великого философа античности Платона: любить значит желать, а желание неутолимо.
Мона пожала плечами. На этот раз она ничего не поняла из объяснений любимого деда. “Похоже, это какие-то вещи для взрослых”, – подумала она.
Уже засыпая, она все-таки попыталась уразуметь хоть какие-то крохи из сегодняшнего урока, но нет… для девочки ее возраста это были слишком отвлеченные материи. Она незаметно уснула.
Она так гордилась, когда дедушка разговаривал с ней как со взрослой, и теперь ей надо было не упасть в его глазах, остаться достойной доверия, которое их объединяло.
В финале именно это и случается с Моной: доверие с мамой у неё разрушено (и очень во многом из-за той самой изначальной тайны и «давай не скажем родителям»), папа занимается бизнесом и занят, а локация, которая объединяла отца и дочь и для Моны была одним из символов детства – продана, у них просто не осталось своего пространства.

Родители пропустили, не заметили важную часть взросления Моны, так что теперь их отделяло от дочери огромное расстояние.
(спасибо дедушке)
И это тоже хорошо описано. Если вначале истории папа Поль цеплялся за лавку, пусть даже опасаясь банкротства, потому что:

Его приводила в ужас мысль о том, что, потеряв свою лавку, где так любила играть и фантазировать Мона, он окончательно лишится уважения в глазах дочери.
То к финалу ему стало на это уважение плевать. Он убедил себя, что принятое решение развивать свой бизнес в иной сфере, отличной от антиквариата – норм, то, что он больше к бутылке не прикладывается – норм, а что там по этому поводу чувствует Мона, можно вынести за скобки.

Антикварной лавки Поля больше не было, и Моне казалось, что все её предали.
От детства у девочки осталась только собачка. В финале девочка с дедом гуляют по берегу моря, совершая некие ритуалы.
В этом тексте есть три взрослых участника (дед-персонаж, автор-писатель и читатель), которые наблюдают за «интеллектуальным растлением» 10-летнего ребенка. И мне, как стороннему наблюдателю это всё читать было тяжело и неприятно.
Это та самая история, в которой дед (автор) – это такой искусствоведческий педо%ил. Потому что, чем бы он ни руководствовался, но главное, что он высматривал во внучке – взрослеет ли она и как именно она взрослеет. И взрослил её последовательно, искусственно подращивая, подкидывая ей в мозг темы, которыми 10-летние дети чаще всего не задаются.

Смотри, безупречное, мускулистое тело этого цветущего юноши выражает и блаженную негу, и мучительную боль.
…картина положила начало новому жанру “галантных сцен”, или “галантных празднеств”, представлявшему мир как бы в состоянии невесомости, утопающим в удовольствиях и любовных утехах.
Вот, зачем это всё?
Это было во всём: начиная от очень странного выбора картин. Максимально странного для 10-летнего ребенка. Да, для себя я открыла много новых имен. Но, божечки, зачем условно слепнущей девочке все эти похороны, пьяные цыганки Хальса, «галантные сцены» и похотливые взгляды? И заканчивая самими пояснениями деда:

…Ярко-розовые мазки на сером, голубом и зеленом фоне доказывают, что Ватто уже знал толк в радостных воспарениях, которые курильщики гашиша называют кайфом.
– Да. Свобода телесной жизни, свобода мысли, в пику строгим предписаниям церкви. Либертинаж предпочитает сиюминутные удовольствия вечным моральным ценностям, установленным религией...
Анри рассмеялся и признал, что, объясняя “Пьеро”, дал волю своим мрачным склонностям.
Хочу ли я знать про мрачные склонности Анри? Нет!

За свою жизнь Курбе нарушил множество запретов. Одна из его картин изображает пьяных священников, возвращающихся с мессы на осле, а другая – женскую вагину.
Сказав это, Анри подумал, что Мона начнет приставать к нему, чтобы он показал ей знаменитое “Происхождение мира”
Дега ведь не просто рисовал балерин, как принято думать, его картины отражают атмосферу музыкальной, в частности балетной, жизни в целом, в том числе жестокую власть взрослых над детьми.
Искусство порочно, – говорил он. – С ним не вступают в брак, его берут силой”. Но такой рассказ может повредить тому, что Анри хотел бы преподать Моне через эту картину.

...они выражают одновременно страдание, красоту и блаженство. Тела их ласкает серебристый свет. То есть Бёрн-Джонс делает аллегорию превратностей судьбы, явления, по сути, трагического, изящной, притягательной, заманчивой
Анри действительно думал, что для Бёрн-Джонса и художников его поколения парадокс был излюбленным приемом. В них жила противоречивая страсть, название которой – мазохизм.
К финалу девочка начинает оперировать словами деда, мыслями деда и ценностями деда. Дед Анри сделал то, что планировал. Это не слова 10-летней (позже – 11-летней) девочки. Это слова воспитанной ученицы:

Природа превратилась в ласковое касание, – прошептала Мона и вдруг впилась ногтями в ладонь деда.
– И так же, как этот озерный пейзаж навел тебя на мысли о ласковых прикосновениях, цветочные лепестки, пестики, стебли в ее изображении напоминают разные части человеческого тела. В них наблюдается “биоморфизм”, схожесть с чем-то живым.
– Но и здесь тоже, посмотри, Диди! Вот тут, внизу, как будто губы и язык. Я вижу три рта, а наверху будто кто-то разлегся спиной к нам – вот его ноги, вот ягодицы! Это здорово!...
И тогда, Диди, можно сказать, что в картине есть раны. Если весь пейзаж – это как бы живая кожа, то легко вообразить, что она окровавлена. – Мона замолчала.

Неслышно ступая, подошла к длинному плащу, надетому поверх набитой опилками вышитой рубахи, и почувствовала всю двусмысленность этого предмета: плащ смущал своей фаллической формой, и в то же время в нем было что-то утешительное, в него можно закутаться, унять свои тревоги.
Но тут сама инсталляция как будто позвала меня, чтобы я что-нибудь сделала со своим телом. Что-то очень простое! Достаточно встать, сесть и лечь.
эти рисунки – реклама наркотиков?

– Можно считать и так, потому что они свидетельствовали о силе наркотиков, которые расширяют возможности человеческого восприятия и обостряют его.
Эта книга не о взрослении. Эта книга о потере невинности. О потере детства. Когда в него вмешивается внешняя сила. Либо трагедия или несчастный случай, либо такой вот взрослый-доброхот.

Взрослеть – это значит делать болезненные усилия, чтобы выявлять раны, которых мы когда-то не заметили, но которые именно в силу своей невидимости травмируют нас в самых недрах нашей психики.
Потери – вот к чему готовит нас детство. И первая из них – потеря самого детства. Теряя, мы понимаем его ценность и понимаем, что теперь постоянно будем все терять. Понять недолговечность всего – необходимое условие, чтобы научиться в полной мере жить в настоящем. Обычно думают, что взрослеть значит что-то накапливать: опыт, знания, материальные блага. Но это не так. Взрослеть значит терять. А жить значит уметь принимать потери. И быть готовым в любой миг распроститься с жизнью.
Автор пропагандирует эвтаназию. И эта книга становится своеобразным рупором. А Мона становится тем инструментом, который использует дед. Мона выбирает слово «эвтаназия» своим школьным проектом. Так, девочка перестала быть ребенком и стала результатом дедушкиного взращивания.
Ну, и если говорить про текст, безотносительно от «мрачных склонностей Анри» и прочего, то сам текст (как это написано) – это убого, картонно, местами пафосно («…новогоднюю.., особенную ночь, когда празднуют вечное обновление мира, создание нового витка времени») и просто плохо: персонажи, возникающие на страницах, просто испаряются из жизни Моны. И если врач исчез хоть с каким-то (неубедительным, но хоть каким-то) объяснением, то одна из её подруг и мальчик Гийом, которого она описывала после общения с дедом тоже не как 10-летняя девочка «мальчишка из параллельного класса, смазливый, с длинными белокурыми волосами, обманчиво невинным взглядом и кривой ухмылкой», просто испарились. С одной стороны, это – признаки взросления и разрушенной жизни, но и новый класс в коллеже, куда Мона перешла, никаким образом не стал частью её жизни. Всё значимое у девочки Моны зациклилось на деде.
Автор выкручивал свои идеи в то русло, какое он задумал, поэтому во многом от текста осталось у меня ощущение искусственности. И то, куда он таки всю историю выкрутил, мне не понравилось.
Лучше бы автор продолжать писать науч-поп, не давая пространства для своим собственных тараканов.
Про эту книгу я узнала от книжных блогеров. И ни одна из этих вещающих голов не сказала ничего, кроме «рассказ про картины – очень интересно». Мне теперь интересно, они вообще читали это? Или как обычно пролистали по диагонали?
5 понравилось
0
251

Комментарии 0

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.