Рецензия на книгу

• 

  Rediso4ka

  28 февраля 2026

  Случай из практики

  Сегодня передо мной молодой человек средних лет — анализант. Он говорит быстро, сбивчиво, местами нарочито смешно, местами почти непристойно откровенно. Речь его не структурирована, его личные ассоциации цепляются друг за друга без пауз и хотя бы минимального фильтра. Он не рассказывает историю — он разряжается.

  А я тем временем слушаю. Записываю.

  В его повествовании почти сразу проступает фигура отца. Хронические проблемы с дефекацией. Тело, которое не отпускает. Запор как психосоматическая метафора удержанной агрессии, невозможности выразить недовольство, неспособности выстроить границы.
  На работе — отсутствие валидации. В семье — отсутствие авторитетности. Это фигура слабого отца, не выдерживающего давления среды и не способного стать опорой для сепарации сына.

  Рядом — мать. Тревожная, гиперконтролирующая, стремящаяся нравиться миру и одновременно полностью владеть ребенком. Ее послания противоречивы: она то внимательная и заботливая, то холодная и отстраняющаяся —

  
  «Ты нам больше не нужен».

  Любовь условна, принятие нестабильно. Ребенок растет в эмоциональных качелях, где безопасность не гарантирована.

  Отдельная тема — контроль тела со стороны матери. Она заставляет есть, угрожает, вмешивается в физиологию — все это вторжение в границы Я. Там, где ребенок должен почувствовать автономию, возникает контроль.

  
  Алекс, не смей спускать воду, – мрачно говорит моя мать. – Я хочу видеть результаты стула. Мне не нравится, как ты стонешь.

  Позже сексуальность Портного станет ареной борьбы за эту утраченную автономию.
  
  Кадр из сериала «Притворство»

  Он говорит о мастурбации, о женщинах, о навязчивом желании. Но я слышу не либидо — я слышу тревогу, а его сексуальность компульсивна. Это попытка доказать себе отделенность от матери, но внутренний материнский голос не ослабевает. После каждого акта бунта возвращается вина.
  
  Кадр из фильма «Стыд»

  Он говорит, говорит, говорит — его очень много, он не умолкает и пока не слышит себя. Поток его речи по-прежнему хаотичен, перегружен деталями, лишен композиционной опоры. И как слушателю мне приходится буквально собирать себя, чтобы удерживать внимание и различать смысл среди аффекта.

  Но все это время я наблюдаю, слушаю и молчу.

  Его поездка в Израиль, как отчаянная попытка и фантазия о перерождении.

  
  Сейчас я стану другим.

  Смена территории как шанс на новую идентичность.
  
  Кадр из фильма «Черный лебедь»

  Символично именно там появляется еврейка как самая точная интерпретация его состояния. В кульминационный момент тело протестует и проявляется импотенция, но девушка не просто отказывает ему — она формулирует то, что он сам все время обходил стороной.

  
  «Ты недоволен собой… Ты получаешь какое-то удовольствие, ты гордишься тем, что делаешь себя предметом своего странного чувства юмора. Я не верю в то, что ты хочешь изменить свою жизнь. Ты все выворачиваешь наизнанку, во всем видишь только смешное. И так целый день. Во всем ирония или самоунижение».

  Юмор, которым он щедро приправляет весь свой рассказ, — защита. Интеллектуализация, обесценивание, гиперболизация. Смех как способ не соприкоснуться с болью напрямую. Чем громче он шутит, тем сильнее чувствуется невыносимость случившегося. Пока он высмеивает себя первым, никто не сможет причинить ему боль сильнее.
  
  Кадр из фильма «Джокер»

  После ее слов в его голове словно разворачивается внутренний трибунал. Судья, обвинитель и подсудимый — в одном лице. Самосуд — жесткий, беспощадный. Сверх-Я достигает максимальной интенсивности: вина становится не эпизодом, а структурой. Он не живет — он непрерывно оценивает, осуждает и наказывает себя.

  И только теперь я подаю голос.

  — Ну, что ж. Теперь мы можем, пожалуй, начинать. Да?
  
  Кадр из сериала «Клан Сопрано»

  7 понравилось

  1

  94