Рецензия на книгу

• 

  bastanall

  22 февраля 2026

  Его не совращали, он сам такой

  Мурлычет кот, зовёт. Иду!
  Зов жабы слышу я в пруду.
  Зло есть добро, добро есть зло.
  Летим, вскочив на помело!***

  Пару недель назад я сходила на оперу Джузеппе Верди «Макбет». Это был не первый просмотр, но в качестве культурного подарка себе на день рождения, особенно ради любимых ведьм и хоров, — почему бы и да. Но в этот раз я, наслушавшись лекций по литературе Древней Греции, взглянула на сюжет свежим взглядом и решила-таки прочитать первоисточник — уж больно меня заинтересовала парочка вопросов в духе «что там хотел сказать автор?» Конечно, сам сюжет мне более-менее знаком (кто не знает сюжета «Макбета», тот ничего не смыслит в злодеях и не может клясться в любви детективному жанру), поэтому меня интересовали нюансы, тем более что есть небольшая разница между сюжетом постановки и сюжетом оригинала.

  Во-первых, конечно, меня интересовали ведьмы — очаровательные, игривые созданья в опере, но таковы ли они в первоисточнике? Если вы вдруг окажетесь в наших краях и захотите посмотреть минскую версию «Макбета», сразу знайте, что только ведьмы (и хор) спасают эту оперу. У ведьм нет ни реплик, ни арий, это вообще мужчины, которые только и делают, что танцуют (назовём это балетом), но их значимость переоценить невозможно. Причина проста: все сцены с ними — лучшие (и да, я понимаю, как это звучит: лучшие сцены в опере — это танцы). Ведьм всегда сопровождает хор, и это создаёт эффект, как будто вселенная говорит с Макбетом о Судьбе, со злым умыслом приоткрывая будущее, чтобы заставить свернуть с пути истинного и очернить его душу.
  В первоисточнике такого эффекта нет, мы скорее подсматриваем за внутренним миром злодея, наблюдаем, как он пришёл к тому, чтобы совершить грех, как боялся и терзался и как утратил последнее подобие совести, став бояться только смерти и негодовать, что кто-то захочет свергнуть его тиранию. А ведьмы? Они обмельчали: одна хвалится, что мор на свиней наслала, другая — что хочет притопить мужа женщины, что не поделилась с ней каштанами. Тут является Макбет, и масштаб их пакостей возрастает, но всё ж — не тот уровень, эх, не тот.

  Во-вторых, меня дико интересовала мотивация самого Макбета. Почему он встал на путь убийств? В опере он был словно одержим предсказанием ведьм-сестриц, что воссоздало эффект «самоисполняющегося пророчества»: это когда пророчество сбывается не потому что было истинным, а потому что его услышали и как-то на него отреагировали, т.е. человек, услышавший пророчество, совершает такие поступки, которые и приводят к исполнению пророчества. Если бы сестрицы-ведьмочки промолчали, Макбет бы всей этой каши не заварил.
  Но в оригинале у Макбета всегда была злая природа, просто ему не хватало уверенности, а страх перед наказанием всё подавлял. Однако ведьмовские слова пробудили в нём жажду власти, а подначки жены послужили спусковым крючком, и мужчина решился на убийство. Т.е. поначалу это не столько эффект самоисполняющегося пророчества, сколько озарение насчёт кратчайшего пути к удовлетворению своих амбиций и поддержка самого близкого человека, чтобы сделать первые шаги по нему. Мотивация? Это жажда власти, почётного статуса, связанных с этим богатств, никакой мистики, всё очень человечно.
  Хотя ближе к концу Макбет уже совсем слетел с катушек, поэтому с момента получения новых пророчеств был обречён. Новые слова ведьм гарантировали ему непобедимость чуть ли не до самой старости, когда бы он мирно почил в бозе — ну так и сидел бы дома, а Макбет в своём безумии настолько доверился им, что сам нарвался на погибель.

  Однако отмотаем сюжет к началу и взглянём на эпизод, где «муж и жена одна сатана». Я помню самое первое впечатления от знакомства с ними: мне тогда казалось, что жена — злодейка, а муж — бедный невинный агнец, которого соблазняют согрешить. Что-то вроде усечённой версии грехопадения Адама и Евы, где Ева — и жена, и змей-искуситель. (А ведьмы тогда кто? Видимо, трёхлицее яблоко познания добра и зла.) В этом сценарии до сих пор что-то есть, потому что в оригинале оказалось довольно много христианских мотивов, так искусно переплетённых с языческими, что любо дорого посмотреть. Но шотландский «Адам» далеко не так невинен, как может показаться. После изгнания из Райского сада на каждом человеке лежит бремя первородного греха, так что Макбета стоит лишь поманить — и он как миленький пойдёт на убийство и покатится дальше по наклонной, вниз, в самое пекло ада. Поэтому конец леди Макбет показал, что даже если она стала вдохновителем, сама никого не убив, но обагрив руки в крови, — у неё всё ещё есть подобие совести, чтобы осознать, к какой катастрофе всё это привело. И по ходу чтения меня больше возмущали не поступки этой героини, а то, как автор воспевал в начале истории отношения Макбета со своей женой, словно это любовь века, а в конце показывал, насколько равнодушен он стал к леди Макбет. Детка, даже если ты сама не без греха, печально видеть, как тебя используют и выбрасывают.

  Кстати, только сейчас я заметила один интересный и очевидный-но-не-для-меня-раньше факт, что Шекспир отлично разбирался в драмах Древней Греции. И нет, я не про Гекату, которая ворвалась в «Макбета» один или два раза, чтобы пожурить ведьм и дать им пару наставлений. От её появления в сюжете осталось неловкое послевкусие, как в пословице «не пришей кобыле пятое колесо», так что речь совсем не о ней. (Ещё с университетских времён помню теорию, что вставки с Гекатой сделал не Шекспир, а некий самоуверенный «соавтор» после него, если сам Шекспир вообще существовал). Я имею в виду тот самый дух древнегреческого театра, где главный герой сталкивается с волей богов и пытается ей противостоять. (И с этой мыслью появление древнегреческой богини магии, ночи и зла уже не кажется столь неуместным, словно кто-то вмешался в текст после смерти автора, наоборот, очень даже интересная отсылка вырисовывается). Только у Шекспира герой не пытается бороться, а с преогромным энтузиазмом бросается навстречу пророчеству — такое вот переосмысление эпохи Ренессанса.
  Чтобы было понятно, возьмём к примеру античную драму «Царь Эдип» Софокла, где один из персонажей получает пророчество (отец Эдипа) и предпринимает какие-то шаги, чтобы оно не сбылось (избавляется от Эдипа), однако то, чего он так боялся, сбывается — во многом именно потому что он попытался этого избежать (Эдип не узнаёт отца, убивает его и женится на матери). От судьбы не уйти — об этом едва ли не каждая первая древнегреческая драма. Однако у «Макбета» есть интересная контр-параллель именно с этой: несведущий Эдип, узнав, какое злодеяние совершил, осознанно принимает наказание, чтобы искупить вину и отвести беду от народа, над которым царствует; тогда как сведущий Макбет не только осознанно совершает злодеяния и сам становится бедой для народа, над которым царствует, но ещё и категорически против понести за это наказание. Иначе говоря, чем дальше в лес (само собой, Бирнамский), тем ярче горит в Макбете алчность и жажда власти. И страх перед гибелью тоже. В античной драме герой не мог преодолеть судьбу, но истинно великого героя от мелкой душонки отличало именно то, как он встречал последствия столкновения с судьбой и как нёс ответственность за свои поступки и за судьбы людей, что зависели от него. Царь Эдип — великий герой, король Макбет — мелкая душонка. (И тут самое время для любопытного факта: в оригинале на древнегреческом пьеса Софокла называется «Эдип тиран», вы представляете? Это кто здесь тиран? Ладно, шучу, в Древней Греции «тиран» был титулом для великого царя, это к нашему времени слово испортилось. Но сам факт!)

  Был ещё третий момент, который меня интересовал, но он возник не заранее, а где-то в процессе, в первом акте, когда я поняла, что Макбет-то у нас не пальцем деланный тан, а военачальник вообще-то! Он много сражался и стяжал славу воина — так почему же такой человек сошёл с ума после убийства одного-единственного несчастного короля шотландского? Убийством больше, убийством меньше — какая ему разница?
  Ответ, найденный после чтения первоисточника, мне сильно не по душе, но другого нет: для шекспировских героев убивать солдат на войне или умереть в бою было доблестью, а убить кого-то тайно, исподтишка, со злым умыслом — бесчестьем, за которое придётся гореть в аду. Это было выжжено на костях Макбета, так же думали и многие второстепенные герои, когда сражались против него. А я негодую! Ни в какой форме убийства нет доблести!!! Насколько же сильна была тогда вера в доблестную смерть на поле брани, что лишь в XX веке люди осмелились заговорить про существование такого явления как ПТСР? (Впрочем, признаю, нюанс может быть в типе оружия, которым убивали на войне тогда и сейчас, поэтому вернёмся к нашим шотландским овечкам, потому что это тема для отдельной дискуссии). Так или иначе, в том, насколько изначально слаба психика у заглавного героя, Шекспир меня совершенно не убедил, но я знаю, что у него и не было такой цели, ведь для театрализованного действа драматичность важнее, чем достоверность.
  Кроме того, безумию и развращению души Макбета поспособствовал страх быть раскрытым. Нечистая совесть свела его с ума. Как говаривала леди Макбет, слабодушен её муженёк, трусоват, с мелковатой душонкой. Для него не так страшно убийство, как его сокрытие. И вот где подлинная драма: стоит ли такой заглавный герой того, чтобы читать про него целую пьесу? Пусть и в прекраснейшем переводе Пастернака.

  Для меня, уважающей Шекспира (был он или нет), ответ всегда «да». Благодаря ему я полюбила театр и драму, без которых себя сегодня не представляю (нынешний год только начался, но для примера в прошлом я была на разных спектаклях 12 раз, а в позапрошлом — около 20, и страсть к театру со мной уже 15 лет).
  Особенная магия театра заключается в том, что обычно мы «заперты» в кресле перед сценой и не можем узнать никакой дополнительной информации кроме той, которую сообщают актёры в своих репликах, играя на той самой сцене. В этой точке пространства и времени мы становимся «соучастниками» катарсиса, к которому ведёт представление. И собственно театр рождаётся там, где режиссёр в целом и каждый актёр в частности вкладывают собственную интерпретацию в игру (тон, подтекст, мотивация, психология, внутренний мир), а зритель — собственную интерпретацию в расшифровку вызываемых игрой чувств. Даже первое и второе чтение одной пьесы могут значительно различаться, если читатель будет открывать текст с разным жизненным багажом. Что уж говорить о театре, где буквы обрастают плотью, обретают голос и на какое-то время становятся живыми для зрителей. Разве это не магия?
  Но клонила я к другому. Хотя не существует какой-то жёсткой изначальной позиции автора в оригинале, я узнала во время чтения всё, что хотела, — об этом и вышел мой отзыв, предвзятый и однобокий. Если будет следующий раз, то я, возможно, замечу что-то ещё интересное. В любом случае, я снова убедилась, что пьесы Шекспира — это заслуженно сияющие жемчужины, которые можно рассматривать бесконечно.

  28 понравилось

  195