Рецензия на книгу

• 

  Vansaires

  20 января 2026

  Лион Фейхтвангер — один из моих любимых писателей, он нравился мне и в ранней юности, однако тогда я, кажется, не вполне понимала, за что именно. Теперь понимаю: за способность заглянуть в глубину души и в глубину времён, что сразу же придаёт тексту некое иное измерение, которое ощущается совершенно иначе, чем когда он посвящён лишь текущему моменту жизни мира и героев, каким бы интересным и захватывающим он ни был (и, к примеру, читая одновременно другую книгу, посвященную тому же историческому периоду, я эту разницу моментально почувствовала). Словно бы ты одновременно присутствуешь и в городе, где перед тобой проносятся исторические события, кипит жизнь, кипят чувства героев, захватывающие их души, и в то же время где-то далеко в пустыне, смотришь на всё это с высоты голубого неба, видевшего тысячелетия, где «ничего не ново под солнцем», и оттого не слишком важно — то, что представляется первостепенным героям, императорам, народам — победителям и проигравшим, да и их первосвященникам и жрецам тоже. Зато важно другое — то, во имя чего Иосиф, главный герой, писатель, и делает всё то, что делает: «Истинного смысла книги не поймут ни римляне, ни евреи. Пройдёт долгое время, прежде чем люди поймут его. Но настанет день, когда его поймут».

  Иосиф Флавий — реальное историческое лицо и написал он реальную книгу, посвящённую событиям первого века нашей эры, но я её не читала, поэтому буду судить лишь о герое Лиона Фейхтвангера, воплотившего очень глубокие конфликты человеческой души, в том числе, издавна волновавшие лично меня. И это ситуация «свой среди чужих, чужой среди своих», которую я отлично понимаю и потому не могу не сострадать герою, который начал войну своего народа против захватчиков (и прямо, и косвенно, почти мистически оказавшись её первопричиной), а потом, проиграв, перешёл на сторону последних. Ну то есть как, перешёл: принял милости от победителя, позволил ему себя возвысить, чтобы выполнить другой свой долг, долг исторического свидетеля: быть со своим народом там, где «мой народ, к несчастью, был» и запечатлеть это для грядущих поколений. Но для этого требовалось не умереть — и Иосиф сделал всё, чтобы остаться жив. Для своего народа он, разумеется, оказался предателем и проклятым, а победители... ну что победители. Победители восприняли это как должное и отнеслись к перебежчику терпимо, даже хорошо, но разве может это означать подлинное принятие? И никакого дома у Иосифа не было — ни того, который он навеки потерял, ни того, который приобрёл. Оттого и пришлось ему стать «гражданином Вселенной», но разве мог быть этот его псалом (не знаю уж, существовал ли он в реальности) хоть кому-то понятен в первом веке? Он и в двадцать первом пока что, увы, вызовет слишком много споров.

  Впрочем, Иосиф ни разу не святой, хотя страдания, выпавшие на его душу, очень глубоки — в том числе и потому, что ему, «не святому», не будут сочувствовать ни свои, ни чужие, ни даже читатели. В нескольких рецензиях, которые я просмотрела, об этом герое говорили с неудовольствием, осуждали его поступки. И да, в начале Иосиф безмерно честолюбив, амбициозен, не видит последствий своих поступков. В дальнейшем он нередко предаётся своим страстям, готов на безумства ради женщин (вернее, одной-единственной, которая даже не очень-то выглядит, как его любовь — скорее, как некая планка, которую он желает взять), сражается в ожесточённом внутреннем поединке со своим конкурентом, чьи слова однажды задели его за живое. Но он не трус, он не мелок душой, и грехи его искупаются теми целями, которые он не то чтобы себе ставит — скорее, внутренне приближается к ним душой, в то время как разум его продолжает метаться между теми границами и правилами, которые люди ставят и насаждают сами себе. И в данном случае я не могу осудить Иосифа даже за его отношение к Маре, которое, с современной точки зрения, конечно, выглядит крайне непривлекательно, но как ещё мог думать мужчина, в голове которого веками считались истиной те догмы, согласно которым это отношение и было вполне себе справедливым? Конечно, этот грех, независимо от того, осознал он его или нет, тоже лёг тяжёлым камнем на его душу, но, в том числе, и первопричины этого греха, коренящиеся в постулатах его народа, стали тем, с чем он внутренне сразился, приняв на себя и бремя иудейского народа с его категоричностью и нетерпимостью, с его неумением отступать от догм, с его немилосердием к любому оступившемуся, и римских «варваров», с их жаждой жизни и славы, с их вниманием к мирскому и осязаемому, с их культом войны и силы и готовностью станцевать на костях всех тех, кто не желает покориться.

  В общем-то, это даже не столько конфликт между двумя народами, сколько конфликт между видимым и невидимым, между разумом и интуицией, между духом и телом — то, что пронзает все сферы бытия без исключения. Но не в том смысле, что «дух» — это божественное и единственное верное, а «тело» — сосуд греха, всегда склонное лишь к пороку. Здесь нужно отдать Лиону Фейхтвангеру должное: он не выписывает евреев как невинных страдальцев, а римлян — как неспособных ни на что хорошее злодеев. Своих пороков, как и своих добродетелей, вполне хватает и у тех, и у других. Чудовищное разрушение города и святынь, разумеется, заставило меня ненавидеть римлян, но где-то в глубине души я не могу не признавать, что если бы власть над миром и способность диктовать свои законы по какой-то прихоти истории получили не вторые, а первые, для которых добродетель и спасение души определяется неукоснительностью исполнения тысячи и одного религиозного запрета, то миру пришлось бы куда хуже. Поэтому, скрепясь, я, вместе с Иосифом, признаю правоту римлян, но в моменте чтения, вместе с ним же, я испытывала только ужас и скорбь от того, на что способна человеческая душа по отношению к другой человеческой душе. Утешение было лишь в мысли о том, что всё это — одна человеческая душа, одна всеобщая, в которой существуют и иудеи, и римляне, и то страдание, которое она творит, она причиняет самой себе, пусть даже этого и не осознаёт. Но настанет день, когда она поймёт, и это будет день искупления всего того ужаса, который молча хранит история — как молча сохранил для потомков Иосиф Флавий, выбрав быть лишь бесстрастным голосом, в то время как душа его кричала от боли и скорби.

  Это лишь первая книга из трилогии, и я не знаю, что станет с ним дальше — быть может, он оступится ещё не раз или вообще отступится от своей дороги. Но на этот раз я изменила своей традиции писать рецензию лишь по окончании всего цикла, потому что, во-первых, зачастую в итоге не пишу её вообще (если последующие книги оказываются слабее первой), а «Иудейская война» однозначно её заслуживает, а, во-вторых, что бы Иосиф ни совершил в дальнейшем, того, что он уже испытал, также хватает для меня, чтобы поставить его в ряд важных для меня героев. Не то чтобы любимых... Но, пожалуй, я, как никто, понимаю чувства старого Иоханана бен Заккаи, единственного, кто приметил этого молодого честолюбца в самом начале и оставался верен своей любви до конца, вопреки всему, что происходило, и что ему говорили. Ибо он знал потенциал души Иосифа, а также, наверное, и ту истину, что большие добродетели всегда (или, во всяком случае, до определённого момента) соседствуют с большими пороками, как бы нам всем (и мне лично) ни хотелось видеть святых, свободных от любых человеческих недостатков. Но в чём же тогда будет достижение такой души?

  Вообще, хотелось бы сказать об этой книге куда больше, чем я сказала. И то, что она далеко не идеальна — в некоторых моментах я чувствовала мучительные для меня нотки фальши (как, например, в подсознательном желании римлян уничтожить храм Ягве, потому что он непознаваем... Не знаю, почему, но я не поверила в этот момент, который выглядел как попытка разума описать самое себя при помощи своей же логики, но не как истинное соприкосновение разума со своей непознаваемой священной частью — душой, и обоснование для «варварства» я вижу в чём-то ином). И то, что история любви, Тита и Береники, Иосифа и Дорион, и есть эта попытка двух частей единого целого, души и разума, Востока и Запада, соединиться, но в данной книге, в данной истории, в данном веке обречённая на провал и даже предстающая как нечто мелкое, как уступка своим страстям (причём с обеих сторон). Но: «Холодно сияя, стоит он на своей колеснице, вознесённый над всем человеческим, солдат, достигший цели, Юпитер во плоти. Правда, когда он проезжает мимо императорской ложи, он на мгновение трезвеет. Береники нет с ним. Беренику у него отняли. Кому же хочет он показаться в этом блеске, какой всё это имеет смысл без Береники?» И, казалось бы, это так просто. Но в действительности это неизмеримо глубоко...

  Однако иногда, видимо, нужно сказать только то, что ты можешь, потому что это и есть самое главное, а всё остальное — оценку поведения, характеров, исторического конфликта выпустить из рук, как песок. Который, конечно, значим, потому что без него бы не было и пустыни, но глаза видят перед собой её всю, целиком, а не как множество тысяч соприкасающихся, трущихся друг о друга песчинок. И именно эту картину и хочется запечатлеть.

  7 понравилось

  0

  283