Рецензия на книгу

• 

  Weeping_Willow29 ноября 2015 г.

  И сам я в тишине целую ноги смерти

  Есть что-то пророческое в посвящении Томасу Чаттертону - юноше, заклеванному критиками и отравившемуся мышьяком в возрасте семнадцати лет; и почти мистическое в сюжете, где тут и там выглядывает безносая - если принять во внимание, что всего через пару месяцев после публикации поэмы у Китса откроется туберкулез, прикончивший его за каких-то три года. Китс учился на врача и посему его сочтенные дни не были озарены даже легчайшим призраком надежды, его великие Оды пропитаны предчувствием конца, но - странное дело, они оставляют темное, но восторженное, умиротворенное чувство в душе. Как будто стоя на пороге небытия поэт набросал эскиз невидимого мира в дар, на память, для бессмертия, которым так долго грезил.

  Современники, как это водится, не поняли и не оценили. Поэта обвинили в вольном обращении с материалом и даже хихикали в кулуарах, намекая на то, что, дескать, греческого не зная - туда же, в эллинизм, сунулся. Эх не ведали они о грядущем торжестве постмодернизма! о том, что историю можно (а порой нужно) переосмысливать иронически. Да и Китс в итоге, само собой, смутился. А по мне так и прелестно все переиначил - идеалист Эндимион, его материалистка-сестра Пеона, его неземная любовь Селена и смертная тоска. И кого волнует мифическая правда, если здесь разворачивается вневременная трагедия?

  Дальше...

  
  Главный конфликт произведения можно охарактеризовать двумя выдержками из текста:

  Пеона. Отвергнуть жизнь за то, что сей подарок
  Не столь обворожителен и ярок,
  И подвиги забыть, и благородство
  Фантазий ради - это ль не юродство?

  Эндимион. Когда способна смертная любовь
  К бессмертию вести, все вновь и вновь
  В народах честолюбье пробуждая,
  Тогда, сестра, лишь прихотью считаю
  Стремленье к славе тех, что издалече
  Любви бессмертной движется навстречу,
  И сам бессмертен....
  ....Высшие надежды,
  Когда я в небо устремляю вежды,
  Соизмеримы с радугой в размахе,
  И не хочу в земном копаться прахе.

  Это - костяк, на который насажены все остальные составляющие - чудесные лирические отступления (гимн прекрасному, гимн любви, гимн луне, Ода Пану, песня индианки), мистические фантасмагории и визионерские откровения (явление лунной девушки на маковом поле, бег вороных коней по звездному небу, спящий Адонис и явление богов). Самой запоминающейся для меня стала разработка мифа о Главке - юноше, околдованном Цирцеей и забывшем о своей истинной любви - Сцилле. Эндимион встречает его в облике безобразного старика, углубленного в чтение древнего фолианта на обрыве, открытом всем ветрам, со стекающим с плеч плащом, в котором плавают киты и меняются виды (ну почему я не умею рисовать!). Тысячелетиями Главк вылавливал из моря утонувших возлюбленных, и разорвав цепи заклятия, с помощью Эндимиона пробуждает их к жизни. Это очень печальный и тоже провиденциальный аккорд, так как уже обреченный на смерть Китс встретит любовь всей своей жизни - Фанни Брон, и их история станет историей без будущего, но тем не менее прекрасной.
  

  
  Теперь зову я Горе:
  Приди ко мне - и вскоре
  Тебя я, как малютку, укачаю,
  Вчера я только, горе,
  Была с тобой в раздоре,
  А ныне я в тебе души не чаю

  На мой взгляд, по отдельности все составляющие поэмы - выигрышные. Это и история любви, ведь "нас трогает игра таких материй живее, чем падение империй". Это и чудесный, цельный герой, который "походил на человека, на землю не ступавшего от века". И грусть Эндимиона, навевающая мысли о "тягостном осеннем листопаде и криках сов". И его углубленность, отрешенность: "Цветком иль сорной дрянью / Быть на земле - меня не беспокоит: / Ни то, ни то моих корней не стоит". В целом же Китс просто хотел сказать обо всем сразу, и структура текста получилась слишком сложной и порой запутанной.
  И еще - это не романтизм в чистом виде, а скорее "магический идеализм" по Новалису. Хотя Эндимион в определенный момент и "начал погруженье / в такую глубь душевного провала, / где под конец и музыка пропала."

  В общем, современники не разглядели, и поделом им. А у меня между тем появилась крутейшая клятва, которой я воспользуюсь при первом же случае :)

  Я Радаманта языком зловещим
  Клянусь, а также сумеречной верой
  И прахом Прометея, прядью серой
  Сатурна и его же головою
  Трясущейся

  Несколько слов о переводе Евгения Фельдмана

  Большая работа, за которую положена читательская благодарность. Упомяну пару моментов, которые, на мой взгляд, нарушают гармонический ряд, характерный для Китса. Во-первых, русская любовь к суффиксам. Этого нет и быть не может в оригинале: пчелка, ягненочек, лукошки, речки, бухточки. Далее - менее преступные, но все же переводческие вольности: "юные бузотеры" там, где в тексте лаконичное "sons", грубое "дельфиньи рыла" вместо умилительного "dolphins noses". Я уже молчу про рифмы типа "розы-грезы" (куда от них скроешься) и чисто лермонтовское "Скажи, луна, наверное недаром" :)
  Иногда не совсем понятна связь внутри длинных предложений:
  Но любящие - любят. В наше время
  Бессмертных перьев, как былое племя,
  Мы в слезы их не в силах опустить
  Непонятно кого "их" - перьев или любящих (из оригинального текста становится ясно, что слезы любящих служили ранее чернилами - это уже поэтично и вполне ясно).
  Или вот, к примеру, что за умирающее небо? Красиво, но не совсем понятно.
  И нравилось ему, когда, бывало,
  Нетронутое небо умирало
  У ног его - глупец
  /В оригинале - content to see an unseized heaven dying at his feet, то есть имеется в виду райское блаженство, от которого отказывается герой/
  Хотя есть и откровенные удачи - чего стоит хотя бы "воплегубый рот" /frantic gape в оригинале/!

  
  Ну и напоследок - о забавном. Китс на полном серьезе считал ленивца хищным, плотоядным животным. И в тексте есть такое место: like the gnawing sloth on the deer's tender haunches, дословно: "как гложущий оленью ногу ленивец" :) Эту строку переводчик стыдливо заменил на "оленю досаждающего овода". А так - бедный Бемби...

  13

  940