Рецензия на книгу

• 

  Alissalut9 января 2026 г.

  Сценарий трагического героя, бредущего по листу Мебиуса.

  После книги Юкио Мисимы «Моряк, которого разлюбило море» я думала, что больше никогда не смогу открыть его книгу. Но вот мне присылают фото двух книг этого автора. И я хочу снова попробовать понять причины, по которым его книги признаны японской классикой.

  И тут происходит синхрония. Только что перечитывала Достоевского «Братья Карамазовы», открываю книгу Мисимы, а она начинается с цитаты из этого произведения Федора Михайловича.

  В первую очередь обращает на себя внимание яркость рисуемых автором психологических образов. Вот как он пишет о своей бабушке.

  
  Бабушка, происходившая из старинного рода, относилась к своему супругу с ненавистью и презрением. Нрава она была неустойчивого, но душу имела поэтическую – с некоторым налетом безумия. Хроническая невралгия постепенно подтачивала ее нервную систему, одновременно придавая еще бо́льшую остроту ее уму. Допускаю, что приступы депрессии, мучившие бабушку вплоть до самой смерти, были следствием тех страданий, которые доставлял ей дед своими похождениями в более молодые годы.

  Какая позиция по Берну (ОК, не ОК) может сформироваться у ребенка, который воспитывается такой бабушкой? Может ли такая бабушка транслировать ребенку, что он сильный, смелый и справится с этой жизнью, даже если бабушка его любит?

  А потом мы встречаемся с влечением ГГ к однокласснику Оми, у которого:

  
  все на свете вызывало … только одно чувство – презрение. Оми презирал отличников за то, что они отличники; учителей за то, что они учителя; полицейских за то, что они полицейские; студентов за то, что они студенты; служащих за то, что они служащие.

  У Оми чувство, что он ОК, а все вокруг не ОК, а у ГГ, напротив, он сам – не ОК, а все вокруг «крутонормальныеОК». Позиция по Берну, возможно, сформировалась благодаря бабушке.

  Мисима использует огромный эмоциональный тезаурус: испепеляющая скорбь, привкус всепоглощающего отчаяния, похожего на пламенную страсть, ослепительная усталость или непреходящая злокачественная усталость, особая надменность, неистовое развратное опьянение жизнью, языческое ликование, бескрайнее страдальческое презрение, угрюмое превосходство, странная щемящая грусть, невыразимое омерзение, изысканное, почти кощунственное наслаждение, глубочайшее смирение, глубинная переворачивающая душу скорбь….

  Он мастер точного и уместного эпитета, а также понятной читателю метафоры. В целом, можно точно утверждать, что он – мастер слова.

  Теперь снова про яркость психологических характеристик. Приведу цитату.

  
  Итак, у меня было собственное определение «трагического»: нечто, происходящее в недоступном мне месте, куда стремятся все мои чувства; там живут люди, никак со мной не связанные; происходят события, не имеющие ко мне ни малейшего отношения. Я отторгнут оттуда на вечные времена; и эта мысль наполняла меня грустью, которую в мечтах я приписывал и той, чужой, жизни, тем самым приближая ее к себе.

  Интересно звучат эти строки в контексте информации, что ГГ жил отдельно от родителей по настоянию бабушки. Недоступное место, куда стремятся все мои чувства.

  И некоторые страницы книги несут информацию о каком-то непростом жизненном сценарии автора:

  
  Мне нравились только принцы. Особенно те, которые погибали или были обречены на злую судьбу. Я вообще любил читать про юношей, которых в сказке убивают.

  Со своим сценарием Мисима (ГГ?) сталкивается еще в детстве. И, как следует из его биографии, автор от него не смог освободиться.

  Есть такая идея, что качества, привлекающие нас в другом человеке, это то, что мы хотели бы иметь сами, но не можем или думаем, что не можем их иметь. По принципу дополнения. ГГ из-за детских болезней, как он сам пишет, не был физическим атлетом, а очень даже наоборот. Он больше жил жизнью духа, творчества, а привлекалм его в других грубая физическая сила и физически развитое сильное мужское тело. И – это один аспект исповеди, одна из причин считать себя ненормальным.

  
  Я сказал себе, что больше не люблю Оми.
  Да, то была зависть. Причем такая страстная, что из-за нее я решил отказаться от любви.
  Именно тогда во мне зародилась потребность в суровом, спартанском самовоспитании. (Вот и эту книгу я пишу, следуя той же цели.)

  Главный герой осознает свою потребность в суровом самовоспитании через влечение (к человеку, обладающему недостающие ему самому качествами) и зависть, в которое трансформировалось это влечение.

  Еще занимательная идея у ГГ про «знать, что должен говорить и чувствовать мой сверстник….». И это знание приходит к нему из чтения романов. То есть умозрительные интроекты, берущиеся из книг, расходятся с реальностью чувств. Мы бы сказали, что тем хуже для книг. Но для ГГ авторы книг – ОК, а он сам, следовательно, его чувства не могут быть более правыми, чем утверждения авторов романов. Чувства не те, так как правильные должные чувства описаны в книгах по другому!

  Еще интересная сценарная фраза:

  
  Ранней юности свойственно (и в этом ее беда) верить в то, что достаточно избрать своим кумиром Дьявола – и он исполнит все твои желания.
  

  Для исполнения желаний невозможно оставаться на стороне света, только темные силы способны на это. И здесь возникает мысль про теневые фигуры Юнга, которые наполнены огромным количеством энергии. Возникает гипотеза, что какая-то часть личности ребенка, вынуждена была уйти в Тень. И именно эта часть со своим ХОЧУ и МОГУ наполнена энергией.

  Или:

  
  С давних пор я приучил себя трактовать любые удары судьбы как великую победу моей воли и разума. Временами моя спесь граничила с безумием. При этом в упоении собственным хитроумием было что-то подловатое и недоделанное – так ликует самозванец, волей случая оказавшийся на королевском троне. И невдомек несчастному болвану, что расплата за глупую удачу и бессмысленный деспотизм неотвратима и близка.

  Искушенный читатель может увидеть что-то очень похожее на трагический сценарий героя. Чтобы признать победу воли и разума необходимы удары судьбы. И предчувствие сценарной расплаты.

  ГГ легко подтрунивает над собой. Он пишет о стремлении пасть «смертью героя» и в то же время: «если раздавался рев сирены, я быстрее всех мчался в бомбоубежище».

  В книге автор затрагивает еще много интересных тем. Мне больше всего откликнулись темы психологического сценария, его проявления и развития на протяжении описываемого периода (1925 – 1947), а также жизнь в Японии во время войны. К сожалению, тема войны не может не волновать в этом безумном, безумном мире.

  
  В то время я любил посещать лекции профессора И., ведшего курс международного права, – меня привлекал их комизм. С неба на нас сыпались бомбы, а профессор как ни в чем не бывало разглагольствовал о Лиге Наций. Я слушал его с любопытством, словно он читал лекции об игре в маджонг или шахматы. Мир! Вечный мир! Наваждение какое-то. Словно звучит где-то вдали колокольчик и никак не можешь разобрать: то ли вправду звонит, то ли примерещилось.
  Все это было слишком роскошно: и обильный свет, лившийся с небес, и ощущение абсолютной душевной наполненности, – и поэтому мне показалось, что сейчас непременно произойдет что-нибудь ужасное. Например, начнется налет и прямо в нас попадет бомба. Даже совсем маленькое, короткое счастье было нам не к лицу. Да, у нас вошло в дурную привычку считать, что за самый крохотный кусочек блаженства непременно придется расплачиваться, причем дорогой ценой.

  И в этих строках снова и снова читается сценарное послание – за все ценное необходимо платить очень дорого.

  Да, в книге есть тема эротических фантазий по отношению к представителям своего пола. У некоторых читателей книги, как следует из отзывов, она вызывает сильное неприятие до отвращения. Она у меня укладывается в гипотезу о наличии у ГГ сильной анимы (по Юнгу). Если эта тема слишком отталкивает, то лучше с книгой не знакомиться. Но богатство передачи чувств и психологических состояний пройдет мимо.

  10

  69