Рецензия на книгу

• 

  IrinaEngler

  3 января 2026

  Культовый постмодернистский роман, в котором может как быть как много символизма, так и абсолютно никакого смысла — и это гениально

  Форма. Структурно это рассказ в рассказе в рассказе — матрёшка. Мы видим историю фрагментарно, от лица трёх персонажей. При этом цельного сюжета как будто нет, это отдельно выдранные заметки из жизни, объединённые единой канвой — феноменом странного дома. 
  

  Сюжет. Татуировщик, парень перекати-поле по имени Джонни, помогает другу разбирать вещи покойного старика-соседа Дзампано, среди которых находит безумные заметки слепого старика о плёнке Нэвидсона. Как слепой человек мог читать и писать без шрифта Брайля? Получается, его заметки не могли существовать.
  

  Плёнка фотографа Нэвидсона — мокументари о переезде его семьи в новый дом. Семья находит странный коридор, исследованием которого Нэвидсон становится одержим. Коридор длиной в пять минут менял свои размеры в зависимости от эмоций обитателей дома, новых гостей и просто так, безо всякой причины.
  

  Пока Джонни погружается в заметки Дзампано и больше узнаёт о странном доме Нэвидсонов, ему становится всё труднее заставлять себя выйти из собственного дома. Это некая фобия или форма переноса. Он заклеивает окна листами фольги, отказывается от веществ, но ему становится только хуже. Джонни теряет связь с реальностью — пространством и временем. Он боится, что и его комната начнёт менять свои размеры. Речь и мысли его становятся всё бессвязнее. Джонни сходит с ума всё больше и направляется на поиски дома, в котором жили Нэвидсоны, но не находит его.
  

  Любопытно, что плёнка Нэвидсона — якобы известный культурный феномен, наделавший шуму. Многие её исследовали, высказывали теории. Но Джонни не нашёл доказательств, что она вообще существовала. То есть, как и заметки старика Дзампано, плёнки Нэвидсона не существовало.
  

  А существовал ли Джонни? Существовал ли вообще этот дом или эта книга? Может, Джонни сходил с ума и всё это происходило в его голове? Дальше — спойлер. В конце книги Джонни встречает музыкантов, которые читали книгу с комментариями Джонни. Но мы не видели, чтобы Джонни её закончил и издал. А ещё в своём последнем походе в дом Нэвидсон читал книгу «Дом листьев».
  

  Может, это плод воображения сумасшедшей матери Джонни? А может, она в себе, а мы все — нет? Не думаю, что автор вообще закладывал какой-то смысл. Каждый увидит свою версию. 
  

  Снова форма. Другой важный структурный элемент — сноски. Сноски Дзампано — это ссылки на источники и псевдоакадемические отсылки с несуществующими источниками. 
  

  Сноски Джонни — длиной в несколько страниц, в которых он рассуждает о сносках Дзампано и пускается в бессвязные воспоминания о своей жизни. Девушки, тусовки, подростковые годы. Есть сноски-врезки, квадратами в синей рамке встроенные прямо в текст. Есть перевёрнутые сноски. Есть сноски, расположенные не внизу страницы, а в левой или правой части. Так, текст, как и дом, как будто сам перестраивается по ходу повествования.
  

  Слово «дом» отмечено в тексте синим цветом. Часть текста перечёркнута и отмечена красным цветом, в том числе и в сносках. Словно мы видим текст отредактированным, но не вычищенным. Джонни поясняет, что восстановил перечеркнутые строчки Дзампано.
  

  
  

  Цитаты из «Дома листьев»
  

  
  

  О книгах
  

  
  

  
  Это не для тебя.
  

  
  

  
  Даже не сомневайтесь: авторам толстых книг сказать нечего. Конечно, у авторов тоненьких книжек мыслей ещё меньше.
  

  О доме
  

  
  

  
  

  
  Наверху, в спальне, мы вместе с Уиллом и Карен обнаруживаем гладкую белую дверь со стеклянной ручкой. Она ведёт не в детскую, а в небольшое помещение, напоминающее проходной чулан. Но в отличие от прочих чуланов в доме, тут нет ни отдушин, ни полок, ни вещей, ни крючков — голые и почти чёрные, точнее, тёмно-серые стены. Помещение не больше полутора метров в ширину и ещё меньше в длину. На другом конце — такая же дверь, открывающаяся в детскую.
  

  
  

  
  Нэвидсон немедленно спрашивает, замечал ли кто-нибудь эту комнату прежде. Забавно, что невероятное заставляет нас в первую очередь грешить на пороки собственного восприятия. Тем не менее Карен тут же находит фотографии, на которых ясно видна стена спальни без намёка на дверь.
  

  
  

  
  Дальше возникает вопрос: мог ли кто-то пробраться в дом и за четыре дня выгородить в нём ещё одно помещение? Невероятно, мягко говоря.
  

  
  

  
  Значит, пространство между спальнями тут и было — просто кто-то залез и вставил две двери. Чего ради?
  

  
  

  
  

  
  Фонарик и камера беспорядочно скользят по потолку и полу, заглядывая в комнатки, ниши и странные помещения, напоминающие кладовки, только без старых пальто и прочего. Однако сколь долго ни идёт этим коридором Нэвидсон, направляемый им луч света всё никак не достигает точки, обещанной сходящимися линиями перспективы, а бежит и бежит вперёд, открывая новые и новые пространства, непрерывную очередь стен и углов, совершенно непостижимых и абсолютно гладких.
  

  
  

  
  Наконец Нэвидсон останавливается перед дверным проёмом, который оказывается куда больше остальных. Он вздымается высоко над головой, разверзаясь в непроглядную темноту. Луч фонарика обнаруживает пол, однако не находит не только стен, но и — впервые — потолка.
  

  
  

  
  Только сейчас мы начинаем понимать, как на самом деле велик дом Нэвидсона.
  
  

  
  

  
  Нэвидсону и без того неприятно слышать, что высота потолка Большого Зала как минимум метров сто пятьдесят (а максимум — так и до километра); но когда Холлоуэй докладывает, что в центре Большого Зала ими обнаружена спиральная лестница метров шестидесяти в диаметре, которая спускается в никуда, он не может выдавить ни единого слова поддержки. Ибо у него отняли право давать имена тому, что, по сути, как он убеждён, принадлежит ему самому.
  

  
  

  
  

  
  Трансформации дома отражают психологию входящего. Полное отсутствие тактильной информации заставляет каждого формировать собственный образ окружающего пространства.
  

  
  

  
  

  
  Зверь Холлоуэя был порождением его сознания, а не обитателем дома; крошечная комната, где очутился Вокс, лишь отражала его собственное истощение и отчаяние; Нэвидсон так стремительно преодолел Спиральную Лестницу, потому что знал, что она небесконечна.
  

  
  

  
  

  
  Как признаётся Нэвидсон на магнитную ленту, он всё больше и больше чувствует себя дезориентированным. К тому же у него учащаются приступы тошноты, «как будто перебрал, знаете». Его мучают вопросы. Парит ли он в воздухе, падает или летит? Стоит ли он, висит вверх тормашками или лежит на боку? Правда, вскоре голова перестаёт кружиться, и Нэвидсон с грустью осознаёт, что его вопросы прискорбно бессмысленны. Выпив крошечный глоток воды и глубже зарывшись в спальник, он достаёт вещь, которая в этой ситуации наименее целесообразна: единственную прихваченную с собой книгу, «Дом листьев».
  

  
  

  
  

  
  

  
  Утешенье не идёт
  

  
  

  
  к тем, кто горюет,
  

  
  

  
  когда мысли безвольно текут,
  

  
  

  
  а стены прыгают с места на место,
  

  
  

  
  и этот наш прекрасный мир
  

  
  

  
  кажется домом из листьев
  

  
  

  
  за миг до порыва ветра.
  

  
  

  О жизни и смерти
  

  
  

  
  Может, когда я закончу(сь), то таки вспомню, что же хотел сказать в самом начале.
  

  
  

  
  

  
  На той фотографии стервятник сидит прямо позади Делилы, маховые перья чуть вздыблены, точно готовится взлетать. Ближе к центру скрючилась на корточках Делила с костью в коричневых, нечеловечески худых пальцах, на губах уже копошились мухи, а в глаза набился песок.
  

  
  

  
  Она вся из болезни и голода, но Смерть уже совсем недалеко — притаилась в нескольких шагах, сидя на выжженной этой земле — держа когти наготове, не спускает чёрных глаз с дочери голода.
  

  Обо всём и ни о чём
  

  
  

  
  Я сидел и вроде как слушал, в то же самое время сравнивая два отрывка на испанском, написанные на коричневой бумаге, хотя нет, не коричневой, а скорее… я не знаю — да, коричневой, но в тот поздний час мне казалось, что она цвета воспоминаний о цвете.
  

  
  

  
  
  

  
  

  
  Не важно, кто вы — электрик, студент или наркоман, — велика вероятность, что у вас есть письмо, открытка или записка, которая очень важна для вас. Может быть, только для вас и важна. Поразительно, что многие хранят всю жизнь хотя бы одно письмо; чувства на бумаге, спрятанные в чехле со старой гитарой или в банковской ячейке, на жёстком диске компьютера или даже в изношенном ботинке, который никто никогда не наденет.
  
  

  
  

  
  Вы когда-нибудь просыпались от сна, которого не видели? При этом как минимум сложно понять, сон ли это вообще.
  
  

  Содержит спойлерыОткрыть

  10 понравилось

  0

  1,3K