Рецензия на книгу
Авиатор
Евгений Водолазкин
rosset2111 декабря 2025 г.Всему свое время
Что-то по-настоящему хорошее не может быть организовано. Оно приходит само собой.Я очень настороженно отношусь к современной русской литературе. Она имеет свой особенный вкус и цвет, на мой взгляд, такое ни с чем не перепутать. В институте из года в год на анализ советовались авторы, среди них часто были Пелевин и Водолазкин, но, каюсь, грешна, я всегда их пропускала, а преподаватели с терпеливым вздохом смирялись (за что им спасибо, ибо имею дурную привычку отторгать навязанное).
Но, пожалуй, в отношениях литературы и читателя давно пора признать такой феномен, как «дозревание», когда убеждение «нет, никогда!» сменяется интересом и «а почему бы и нет», которое дает шанс впустить в свою жизнь что-то новое.
Вот и со мной случилось это «а почему бы и нет». Странное чувство. Вроде бы хочется и дальше сопротивляться, есть же свои представления и принципы! Но любопытство сглаживает острые углы. И я рада, что прочитала эту книгу. Сейчас, когда сама была готова.
Сознанию свойственно отодвигать самое плохое в дальние углы памяти, и, когда память обрушивается, плохое, наверное, гибнет первым. А радостное остается.Так почему же в моих руках оказался «Авиатор»? Первое сомнение зашевелилось, когда обозначилась тема «путешествий» во времени (дада, здесь совершенно не в прямом смысле слова все оказалось, но факт вырванности времени посредине существует) — я такое люблю. Второе — исторический контекст и конкретное время — начало XX века — я люблю историческую литературу настолько, что даже защищала по ней дипломную работу, так что второе «люблю» в копилочку «за». Третье — не могу пройти мимо озвученного спойлера, если не знаю ответа на вопрос «почему?», мой внутренний занудный ребёнок хочет докопаться до логической цепочки и успокоиться. А тут обещают историю, лично мне чем-то напоминающую булгаковщину (и почему я вспомнила про профессора Преображенского и «Собачье сердце»?) или же немного Жюль Верна (когда в реальность добавляется толика фантастики, основанной на зачатках грандиозных научных идей). Четвёртое — предстоящих фильм, всегда интересно узнать, чем одна реальность будет отличаться от другой. И... звезды сошлись.
Это тактильно-визуальный роман. Роман-рефлексия. Роман-воспоминание.
Все начинается с того, что главный герой, Платонов, оглядывается назад и вспоминает себя с самого начала — с детства. И есть в этом не обычное перечисление событий, а нечто особенное. Здесь память заточена под те мелочи, которые мы перестали замечать в быстром темпе современной жизни. Много внимания уделяется зрительному, слуховому и тактильному. Возможно, потому, что именно эти ощущения первыми возвращаются при пробуждении, именно они характеризуют наше бытие, что мертвым недоступно. Именно тактильно-звуковые аспекты труднее всего передать в качестве воспоминаний, потому что, не испытав всего лично, вас не поймут, даже если найдутся слова.
Потому что, сказав, например, “мое детство”, я не объясню будущей дочери ровно ничего. Чтобы дать ей хоть какое-то представление об этом, я должен буду описать тысячу разных подробностей, иначе ей не понять, в чем состояло тогдашнее мое счастье.То, что вне времени, — освобождено. Не в этом ли притягательность ностальгии и желания вернуться назад — иллюзия свободы? Даже если воспоминания окрашены в темные тона и включают в себя плохие события, они все равно таят в себе нечто притягательное, потому что это и есть часть нас самих, свидетельство непосредственно прожитой жизни как противовес будущей смерти и небытия.
Даже отвратительное, оказывается, можно обогреть собой, а потом вздыхать о нем спустя время. Не говоря уже о прекрасном.Автор поднимает в тексте проблему самоидентификации — во времени, в обществе. Здесь, в настоящем, Платонов не видит себя. Поэтому он оглядывается назад, его туда просто тянет. Но даже когда, казалось бы, он приспосабливается и пытается жить настоящим, прошлое его не отпускает, его вынуждают в нем оставаться (в той квартире, что сто лет, с образом женщины, которую он когда-то любил, с ярлыком и амплуа человека из прошлого, с вещами из воспоминаний). Разве можно идти вперед и не споткнуться, когда голова повернута назад?
Подумал вдруг о лишенных времени и пространства: да ведь это мертвецы. Получается, что мы с Робинзоном – полумертвые. А может быть, и мертвые – для тех, кто нас знал в прежнем времени и прежнем пространстве.Удивительно много раз ловила себя на мысли, а так ли уж отличается 1917 год от 1991? Кажется, что нет. Одинаково трудное время потрясений и периода приспособления к новым реалиям на сломе истории родной страны. Воспоминания Платонова начала XX века настолько лишены явного временного контекста, что моментами казалось, он говорит о моем собственном детстве. В то время, когда 30 лет назад мои родители переживали самые сложные годы, для меня это было временем детства — нечто хорошее и теплое вопреки всему. Там было хорошо. Не было ни сотовых телефонов, ни интернета, телевизор ограничен по времени, вся жизнь в реальности. Вообразить сейчас все это сложно, но тогда это было действительность, а потом — хоп, скачок прогресса, быстрое развитие событий, общество обновилось, стало совершенно иным. Порой чувствуешь себя человеком из другой эпохи, даже не путешествия во времени. Таким старым в молодом теле.
Словами своих героев Водолазкин сам дает характеристику своему произведению — жизнеописание. Повествование в виде дневниковых записей Платонова, все равно что автожитие святых, воскресшего Лазаря, оно позволяет проследить всю форму происходящего, когда включаются сторонние записи. Четкость заголовков в самом начале контрастирует с полностью стертым самоощущением под конец, когда воспоминания Платонова заменяются чужими, а потом и вовсе ложными.
Множество деталей в воспоминаниях — это не обременение словами. Потому что наша жизнь — это не только выходные данные о рождении, обучении, работе, браке и смерти. Настоящая жизнь заключается в наличии у нас незначительных воспоминаний. И именно поэтому смерть показана как медленная утрата памяти. Можно ли рассматривать ложные воспоминания в качестве попытки Платонова искусственно продлить жизнь, восполнить ее пробелы, которые не успел? Можно ли вечное считать живым? Ведь жизнь не что иное, как перемены.
Те, что создали соловецкий ад, лишили людей человеческого, а Робинзон – он ведь, наоборот, очеловечил всю окружавшую его природу, сделал ее продолжением себя. Они разрушали всякую память о цивилизации, а он из ничего цивилизацию создавал. По памяти.Для усиления эффекта одиночества Платонова Водолазкин использует рефреном образ острова: в детстве это книга о Робинзоне Крузо, позднее жизнь на Петроградском острове в Петербурге, Соловецкие острова и, наконец, возвращение в свою «старую» квартиру, где в настоящее время для главного героя создали вакуум прошлого — тоже ведь своеобразный остров, где он ищет спасения от всего нового, чувствует себя одиноким и непонятым.
В моей прежней квартире я иногда чувствую себя будто на острове – среди моря чужой жизни.«Авиатор» полон дуализма: недостижимая Анастасия из прошлого и ее более реальное воплощение во внучке Насте; необитаемый остров, где Робинзон был одинок, и остров с заключенными, где полно людей; хороший академик Воронин и плохой надзиратель Воронин — два разных человека, а фамилия одна; Петербург прошлого и будущего; поиски бессмертия Муромцевым и неминуемая смерть лагерей, замерзнуть для жизни и замерзнуть для смерти; параллелизм смерти отца Платонова и смерти Зарецкого.
Возможно, для кого-то любовная линия Платонова и Насти из будущего кажется идеальной, но не для меня. Истинная любовь делает нас чуткими. У Насти этого нет. Сами персонажи и автор списывают все на неопытность и юность девушки, эгоцентризм молодости и современную легковесность. Но лично я верю, что настоящей любовью Платонова была Анастасия. Настя же — лишь имитация любви, которая постепенно начинает разрушать Иннокентия изнутри как ложный элемент, на которой нельзя опереться. Ему нужно было лекарство, а не плацебо.
Открытый финал не такой уж и открытый по своей сути. Читателю лишь закрывают глаза перед тем, как произойдёт неизбежное, естественное, подразумеваемое самой жизнью. Прошлое должно оставаться в прошлом. Платонов и есть прошлое.
Было у нас общее время, а это, оказывается, очень много. Оно делало нас причастными друг другу.311,1K