Рецензия на книгу

• 

  Medulla2 декабря 2025 г.

  ибо — слаб человек и никто не знает об этом лучше, чем Бог!

  «Вчера, и завтра, и до века, оба —
  Мы повторяем казнь — Ему и нам.»

  Зинаида Гиппиус «Ты думаешь, Голгофа миновала»

  Хорошо ли вы себя знаете? Я приглашаю вас прочитать этот роман венгерского писателя Ференца Шанты и отбросить всё, что вы о себе знаете, потому что по мере чтения вы будете открывать себя заново, поймёте, что нет устоявшегося мнения, о человеке вообще, ибо человек выше всех наших представлений и о самих себе, и о других. Да, это мощный антифашистский роман, христианский, о человеке, о выборе, об убеждениях, но ещё это и мощный роман вскрывающий внутренние печати читателя для самопознания, не из области «что такое хорошо и что такое плохо», а о твоём личном выборе в условиях невозможного выбора. Кто ты? Дюдю или Томоцеускакатити? Тварь ли ты дрожащая или право имеешь? Маленький человек или власти предержащие? Вопросы без ответов, да. Риторические, да. Однозначный ответ на них невозможно дать, не потому что ответа нет, а потому что ответ находится в моральной плоскости и трудно осознаваем, потому что вот что выбрать: ежеминутные унижения и насилие над собой и своими близкими, но при этом не причиняя своей жизнью никому вреда, когда несешь свою ношу, не смея жаловаться, не смея поднять голову пока у тебя отнимают родных для утех царей и их наместников, а затем калечат тебя самого, например, вырезая язык, считая, что так лишают тебя не только права говорить то, что противоречит указам, но и думать — быть Дюдю, бесправным рабом, маленьким человеком, не способным влиять ни на что, а только жить в муках; а может выбрать власть и Томоцеускакатити — иметь власть повелевать всеми как хочешь, пользоваться всем чем хочешь, иметь право даровать жизнь или забирать, калечить, насильничать, при этом спать спокойно, потому что твои действия не считаются чем-то неправильным в твоем кругу и у внутри тебя самого, так всегда жили цари и мораль и муки совести им неведомы, ты живешь в иной плоскости чем привычные всем совесть и правила, они лежат в другой плоскости, в ином измерении, а тебя это не касается, убийство раба — это не убийство вовсе, это словно комара прихлопнуть. Вы часто переживаете что убили комара? Мучаетесь? Не спите ночами? Ну вот и Томоцеускакатити так же.

  Что выберешь ты?

  Но что-то я забежала сильно вперёд, вернёмся к началу действия романа. Будапешт. Осень 1944 года. Время после салашистского переворота. Однажды вечером в маленьком трактире собрались: трактирщик, столяр, часовщик и книготорговец — выпить палинки или вина, потрындеть за жизнь, иногда задеть друга, но так, по-дружески, подискутировать о том как правильно приготовить грудинку, чем ее нашпиговать, но разговоры, безусловно, припорошены пеплом идущей войны и недавнего переворота, рассуждения о том на что может влиять маленький человек, а они все считают себя маленькими людьми, для них это, наверное, просто честно жить, а если придут хозяева, которым надо вылизать сапоги ради жизни, вылижут, потому что жизнь сильнее смерти. Всё бы ничего, так бы они и сидели, периодически переругиваясь между собой, как книготорговец Швунг и часовщик Дюрица, а столяр Ковач пытался бы их примирить, так бы и разошлись как обычно, но зашёл на огонёк случайный прохожий — инвалид-фотограф, потерявший ногу на берегах Дона (мы же понимаем что он там делал, да?), смиренный и такой почти блаженный хромоножка (ассоциации тоже сразу срабатывают, да, кто у нас в христианстве хромой?). И заходит у них разговор, вернее, немного циничный Дюрица ставит перед Ковачем тот самый вопрос, который я задала ранее: Кто ты — Дюдю или Томоцеускакатити? Вернее так: тебе дано право после смерти возродиться, но только в одном из двух обличий — Дюдю или Томоцеускакатити, — кого выберет Ковач? Но, позвольте, на такой вопрос практически невозможно дать ответ, который бы устроил самого человека, уж тем более не за те двадцать минут, которые Дюрица дал Ковачу. И как ответить на вопрос этот, если невозможно найти ответ на вопрос книготорговца о том, что человечество с Христом уже тысячу лет, но как тогда возможно при этом варить мыло из человека? Как вообще возможно всё то, что происходит вокруг? И вот эти четверо не знают как ответить на вопрос Дюрицы, а вот, упивающийся своим страданием фотограф, знает, точно знает, что он Дюдю. Но ему никто не верит, Дюрица так вообще смеётся и говорит, что он врёт. И вся честная компания расходится кто куда — кто домой к жене, кто к любовнице, кто к детям. А кто-то в бездны собственного ада, порожденного ложным смирением, религиозной экзальтацией и фанатизмом, не верой, нет, а именно гордыней и фанатизмом.

  Книга условно поделена на три акта с эпилогом: встреча в трактире — первый акт, в котором мы как бы знакомимся с действующими лицами, кто они и что думают; второй акт —действующие лица нам показаны в привычных и домашних условиях, показаны их мелкие грешки, ну как у любого человека, кто-то тщеславен, как трактирщик, кто-то мается дилеммой как бы ему так сходить к любовнице, чтобы она выменянные на словарь грудинку и корейку не захапала, но она захапала, конечно, к жене книготорговец вернулся с пустым портфелем; кто-то спасает детей и получает от читателя дополнительные очки, как циник Дюрица; кто-то живёт своей простой непримечательной жизнью; кто-то упивается собственным ничтожеством, возводя это в степень гордыни. Самые обычные люди. Маленькие ли? Я бы не сказала, это обычные среднестатистические люди со своими грешками, мечтами и жизнью, ничего необычного. Но герои в повседневной жизни ещё больше нам раскрываются, их личности нам кажется очень понятны, мы их понимаем и укладываем в собственное читательское прокрустово ложе, в котором все поступки предопределены этим прочтением героев, нам кажется, что Дюрица такой молодец, что его цинизм это маска, а внутри доброе безразмерное сердце, способное дарить приют и тепло одиноким детям, чьи родители были убиты фашистами. Книготорговец просто запутавшийся между любовницей и женой надутый индюк, а то он нам ранее вещал про полезность чтения и подтрунивал над Дюрицей, а сам-то? Ходок. Ковач спокойный и хороший человек. Трактирщик Бела меркантильный человек, готовый подстраиваться под любое начальство и правительство, ну а что такого? И только фотограф для нас вскрывается страшно, мучительно, экстатически, как религиозный фанатик, упивающийся своими мучениями. Это страшно. То ли падший ангел, то ли Иуда.

  И вскроется тогда Пятая печать:

  
  6.9 И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.
  6.10 И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?
  6.11 И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

  Третий акт — то, что случилось с героями уже на следующее утро после вечерних посиделок. Вот тут появляется настоящий Дьявол — человек в штатском. Тот, кто будет озвучивать самое страшное — как уничтожить в человеке человека. Как истребить в человеке живое, душу. Читать это было мучительно больно, внутри всё скручивалось от боли, от мертвечины этих слов. Это тот самый Томоцеускакатити, чьи мораль и совесть лежат в иной плоскости, в которой возможно варить мыло из человека и шить сумочки из кожи, и никаких моральных дилемм, потому что это уже не про любовь к человеку, не про гуманизм, а про другое, то, что лежит за гранью. Зло как оно есть. Без мук совести. Без сожалений. Зло и Власть.

  
  — Как быть с этим сопящим, жующим стадом, которое живет рядом с нами? Вот кем должны мы заниматься. Вот оно — наше бремя и главная наша задача. Мы живем в эпоху масс, коллега, в эпоху отвратительных, мерзких масс, каковые еще никогда не питали столь великих иллюзий относительно себя и своей роли, как в наше время. Жить становится тошно, как подумаешь, что вообразило себе это быдло в нынешнем веке. Демонстрации, забастовки… К чему мы пришли? Всюду массы… сплошные массы…
  <...>
  Зачем же мы их привезли сюда, спросите вы. Зачем было вызывать машину, поднимать на ночь глядя шофера, партийных активистов, руководителя группы? Очень просто: затем, чтоб этот ваш Мацак, или как бишь его зовут, расквасил им нос, сбил с ног, повыкручивал руки, попинал их в пах, а вы могли бы невозмутимо им объявить, что их жены последние шлюхи, хотя все они, несомненно, честные и добропорядочные жены и матери. Далее, дабы эти четверо уяснили: у вас есть право заявлять подобные вещи и вообще говорить что угодно, есть право распоряжаться, чтобы им разбивали носы, выбивали зубы и отбивали почки, право обзывать их ничтожествами и, естественно, право когда угодно заходить в трактир или к ним на квартиру, хватать их, когда вам вздумается, и доставлять сюда, чтобы сделать из них отбивную. Вот поэтому вы их бьете, коллега. Чтобы усвоили, что вам можно все, а им — ничего. И поэтому же вы не убьете их, а преспокойно всех до одного отпустите домой. Производить мертвецов легко — гораздо труднее делать таких мертвецов, которые едят, пьют, работают и в то же время умеют держать язык за зубами как настоящие, неподдельные мертвецы.
  <...>
  — Бунтовать, восставать, возражать, вообще быть против. На это способен лишь тот, кто уверен в самом себе. Или так: кто уважает себя. Что из этого следует? Вы могли бы выпустить отсюда людей, которые ненавидят, боятся нас, — и при этом еще уважают себя? Могут на себя положиться.  Надо заставить их почувствовать к себе отвращение. Пока вы этого не добились, вы ничего, ровным счетом ничего не достигли. Они должны презирать, ненавидеть самих себя. Вот тогда дело сделано.

  В этом третьем акте все наши представления о героях перевернутся с ног на голову, нет, это не означает, что условно хорошие станут плохими, а условно плохими станут хорошими. Тут каждый сделает свой выбор. Маленький человек, тот самый обыватель и масса сделает свой выбор и устремиться в такую высь, что иногда не разглядеть. Человек всегда выше и больше того прокурстова ложа на которое мы постоянно укладываем окружающих, люди шире и глубже, в них скрыто такое, что порой готово удивить даже их самих. Когда жизнь становиться менее ценным достоянием чем совесть, пордочность и мораль. Но не спешите осуждать тех, кто сделал иной выбор. У них были свои резоны. В конце концов, апостол Пётр трижды отрёкся от Христа. И когда под рушащимися от бомб домами, герой в конце пути видит тот одноэтажный домик, целый и невредимый, с ангелами внутри домика, ждущими его, это сродни чуду. А там где чудо, есть надежда. Надежда в величие маленького человека.

  Великий роман. Великий.

  Ещё очень рекомендую венгерский фильм 1976 года, снятый режиссером Золтаном Фабри, там блестящие и глубокие отсылки к Босху, его картинам, притчам, там помимо мощного сценария, вступает еще визуальный ряд. Смотрите — мощный и глубокий фильм. Не хуже книги. А дополняющий книгу. Фильм, кстати, в 1977 году взял Золотой приз на ММКФ.

  17

  241